Эрн.Ф. ТЮТЧЕВОЙ

17 сентября 1851 г. Петербург



Pétersbourg. Lundi. 17 septembre

  Ма chatte chérie. Que ne suis-je cette bienheureuse lettre, qui va courir vous chercher à Moscou. Mais y es-tu déj? Je ne commencerai à croire à ton retour, que quand je te saurai à Moscou... Si tu as quitté Ovstoug le 13, c’est aujourd’hui le 17, que tu dois arriver au plus tard dans cette ville. Ма lettre qui part aujourd’hui à midi, peut t’y parvenir le 19, disons le 20. Т’у trouverat-elle encore? Тhat is the question1.

  Hier soir j’étais aux Français où l’on jouait quatre nouvelles pièces. Voilà que dans l’entracte le malheureux Othon2 s’avise de mе dire qu’il avait vu, dans la journée, la cousine Mouravieff3, qui avait demandé de mes nouvelles et qui avait ajouté qu’elle comptait aller me voir le lendemain. Aussitôt la fièvre me prend. Jе quitte tout et je cours, comme un forcené, chez elle, persuadé qu’elle avait quelque sinistre communication à me faire... Il se trouva qu’elle voulait passer chez moi pour m’annoncer le mariage prochain de son fils cadet4. Jamais je n’ai été plus ridicule, ni plus heureux de l’être...

  А l’heure qu’il est tu es déjà informée de la triste nouvelle de la mort de Madame K<aramzine>. C’est lundi dernier, il y а de cela huit jours aujourd’hui, que nous enterrions son cercueil à Nevsky. Toi qui connais la localité, tu peux te donner à volonté le triste plaisir d’assister à cette triste cérémonie. Quand je suis entré dans cette église que tu connais blen, la première chose qui а frappé ma vue, c’était, à сôté du cercueil, la grande figure de la pauvre Lise, grave et triste, occupée à arranger des bouquets de fleurs entassés sur le couvercle du cercueil. Tout à сôté d’elle se tenait Madame Aurore К<aramzine>5. La messe était déjà commencée, lorsque arriva Sophie, conduite par son frère André. Celle-ci dès qu’elle aperçut le catafalque, alla se jeter, avec des sanglots, tout auprès, et bientôt elle fut obligée de quitter momentanément l’église parce qu’elle se sentait étouffer... I1 y avait beaucoup de monde, la plupart en uniforme, et cette dernière réunion du salon Karamzine а été une des plus nombreuses. Le temps était magnifique - et la pauvre défunte, qui а toujours été si sensible au charme d’une belle journée, а dû être satisfaite de celle-ci... Le soir de се jour je suis allé chez André K<aramzine>, où il n’y avait en fait d’étrangers, que Maltzoff et son neveu. J’ai revu encore la famille le lendemain matin, un peu avant leur départ pour la campagne... L’affliction est grande, bien que mitigée et comme dominée par une sorte d’exaltation, grandement religieuse chez Lise, religieuse aussi chez Sophie, mais а sa manière. On se racontait les détails de cette mort, si prompte, si parfaitement depouillée de ses angoisses et de ses affres habituelles, etc. etc. Il y avait tant de vie tout autour, que la mort disparaissait presque - et cependant quand le sentiment de la réalité prenait le dessus, la pauvre Lise se remettait à pleurer et à sangloter...

  Voilà се que Sophie m’a chargé de te dire: dans la dernière lettre qu’elle t’a écrite, sa mère voulait à toute force y ajouter quelques mots de sa main, et c’est elle, Sophie, qui, craignant sa faiblesse, l’en а empêché; la bonne vieille disait à cette occasion qu’elle te savait pour elle-même la tendresse d’une fille pour sa mère et qu’elle t’aimait bien aussi. Elles comptent rester à la campagne jusqu’à la fin d’octobre et, en rentrant en ville, elles iront ainsi que les Mestchersky habiter une maison située dans la Grande Конюшенная, bout à bout de la maison Пущин6.

  C’est mardi dernier que j’ai embarqué mon frère, non pas sur le bateau à vapeur, mais dans la malle-poste de Taurogen, p<our> Berlin7. Nos adieux ont été très affectueux aussi bien que les cinq semaines de notre séjour en соmmun. Jе mе suis senti le cœur léger et heureux, en y retrouvant toute mоn ancienne affection pour lui. Au mоmеnt du départ il n’aurait pas mieux demandé que de rester, et se serait volontiers ассоmmоdé de cette chambre dont j’ai fait la rétrocession au propriétaire, pour y passer l’hiver auprès de nous. Mais les destins en avaient décidé autrement... Quant aux questions d’argent, j’ai noté, par écrit, tout се qui s’y rapporte, et tu verras, mа chatte chérie, qu’il est loin d’être en reste vis-à-vis de nous... Се qui n’est consolant après tout que d’une vilaine manière.

  Hier, dimanche, je suis allé voir les petites à Smolna, mais en mе donnant la fête de brûler la Léontieff, qui dans son incroyable sottise cherche à faire prévaloir le principe que се n’est que chez elle et sous ses yeux, qu’on pouvait avoir des entrevues avec les enfants. Tout cela de sa part est fort peu sérieux et tоmbе, je lе sais, devant la première objection. Mais tout cela, joint à l’incertitude du résultat, rend la position absurde et insoutenable à la longue... Voici la lettre que cette sotte fеmmе t’adresse et qu’elle m’а remise, je lui dois cet aveu, il y а bien huit jours. Jе l’ai lue: elle ne dit rien... Quant à l’accueil de Dmitry pour cet hiver, je mе flatte que d’ici jusqu’à ton retour j’aurai arrangé pour lui quelque chose qui pourra nous convenir.

  Jе voulais, par la poste d’aujourd’hui, écrire à mа mèrе, à qui je baise mille fois les mains. Voilà се que tu lui diras. Се n’est pas à Pélican, c’est à notre аmi Hartmann que j’ai donné communication de la lettre de Pfoel. Etj’ai tout lieu de m’еn applaudir, car je mе suis très bien trouvé du régime qui s’en est suivi. C’est-à-dire, bains de siège tous les matins et quelques gouttes, etc. prises homéopathiquement. En un mоt, je mе porte presque aussi bien qu’elle peut le désirer... Mille amitiés à Dorothée et à son mari. L’un et l’autre ont été pleins d’affection et de complaisance pour mоi dans mоn dernier séjour, durant lequel j’ai été rarement аimаblе, je dois l’avouer... J’embrasse Anna et la remercie de sa lettre, à laquelle j’aurais certainement répondu, n’était l’incertitude quant à la possibilité de lui faire parvenir la réponse en temps utile. J’embrasse tous les enfants et ne suis inquiet que de toi seule...

Тоn pauvre Vieux

Перевод

Петербург. Понедельник. 17 сентября

  Милая моя кисанька, зачем я не это письмо, оно, счастливое, полетит к вам в Москву. Но там ли ты уже? Я поверю в твое возвращение не раньше, чем узнаю, что ты в Москве... Если ты выехала из Овстуга 13-го, то как раз сегодня, 17-го, ты, самое позднее, должна приехать туда. Мое письмо отправляется сегодня в полдень и может дойти до тебя 19-го, ну 20-го. Застанет ли оно еще тебя? Тhat is the question1.

  Вчера вечером я был во Французском театре; играли четыре новых пьесы. И вот в одном из антрактов злополучному Оттону2 вздумалось сказать мне, что днем он видел кузину Муравьеву3, что она спрашивала обо мне и говорила, будто собирается на другой день навестить меня. Мной сразу же овладевает лихорадка. Я бросаю всё и как безумный мчусь к ней, в уверенности, что она должна сообщить мне нечто страшное... Оказалось, что она собирается ко мне, чтобы известить о предстоящей женитьбе ее младшего сына4. Никогда еще не был я в таком нелепом положении и никогда еще так не радовался этому...

  Ты уже знаешь грустную новость о смерти Карамзиной. Мы схоронили ее неделю тому назад, в понедельник, в Александро-Невской лавре. Ты знаешь это кладбище и потому легко можешь доставить себе печальное удовольствие присутствовать при этом печальном обряде. Когда я вошел в хорошо тебе известную церковь, первое, что бросилось мне в глаза, - это бедная Лиза, серьезная и печальная; она раскладывала букеты цветов, лежавшие грудой на крышке гроба. Рядом с нею стояла Аврора Карамзина5. Софи с братом Андреем пришла, когда обедня уже началась. Едва увидев катафалк, она с рыданием бросилась к нему и вскоре должна была на время выйти из церкви, так душили ее рыданья... Было много народу, всё больше в мундирах, и это последнее собрание карамзинского салона было одним из самых многолюдных. Погода была великолепная, и бедная покойница, всегда столь чутко ценившая очарование погожих дней, должна была бы быть довольна этим днем... Вечером в тот день я навестил Андрея Карамзина, из посторонних там был только Мальцов с племянником. Я побывал у них и на другой день утром, незадолго до их отъезда в деревню... Горе их велико, хоть его и смягчает и как бы господствует над ним благоговейное чувство - возвышенно-набожное у Лизы, набожное и у Софи, но на свой лад. Говорили о подробностях этой столь скорой смерти, совершенно лишенной обычных страхов, тоски и т.д. Вокруг было столько жизни, что смерть почти исчезала, но все же, когда ощущение действительности возвращалась, бедная Лиза снова принималась плакать и рыдать...

  Софи поручила мне передать тебе следующее: в последнем письме, которое она послала тебе, мать ее очень хотела собственноручно приписать несколько слов, но именно она, Софи, опасаясь ее слабости, воспрепятствовала этому; добрая старушка говорила ей тогда, что знает твою дочернюю любовь к ней и тоже очень любит тебя. Они намереваются прожить в деревне до конца октября, а по возвращении в город поселятся вместе с Мещерскими на Большой Конюшенной, рядом с домом Пущина6.

  Во вторник я отправил брата в Берлин, но не пароходом, а в таурогенской почтовой карете7. Распрощались мы очень сердечно, как и жили совместно эти пять недель. У меня на сердце стало легко и радостно от того, что я вновь ощутил былое расположение к нему. Когда настало время уезжать, ему, видно, очень хотелось бы остаться провести зиму с нами, и он вполне удовольствовался бы той комнатой, которую я сдал хозяину. Но судьба распорядилась иначе... Что до денежных расчетов, я все записал, и ты увидишь, моя милая кисанька, что он далек от того, чтобы быть пред нами в долгу... что, в конце концов, не так уж утешительно.

  Вчера, в воскресенье, я поехал навестить девочек в Смольный и заранее предвкушал удовольствие торжествовать над Леонтьевой; в своей невероятной глупости она старается подчинить всех правилу, по которому свидания с детьми могут происходить только у нее и в ее присутствии. Все это у нее очень несерьезно и отменяется - знаю - при первом же возражении. Но все это, в соединении с неопределенностью конечного результата, делает положение в конце концов нелепым и невыносимым... Вот тебе от этой глупой женщины письмо, должен признаться, она передала мне его уже с неделю тому назад. Я прочел его: она ни о чем не упоминает... Что до устройства Дмитрия на зиму, то я надеюсь, что к твоему приезду найду для него что-нибудь подходящее.

  Я собирался с нынешней почтой отправить письмо маминьке; тысячу раз целую ей ручки. Передай ей следующее. Письмо Пфёля я передал не Пеликану, а нашему другу Гартману и очень рад этому, ибо чувствую себя отлично от прописанного им режима, т.е. от поясных ванн по утрам, каких-то капель в гомеопатических дозах и т.д. Словом, я чувствую себя почти так хорошо, как только она может того желать. Поклонись от меня Дашиньке с мужем. Оба они были весьма ласковы и снисходительны ко мне во время моего последнего пребывания там, между тем как я, признаюсь, редко бывал любезен. Целую Анну и благодарю ее за письмо, я на него, разумеется, ответил бы, если бы не сомневался, что ответ ее застанет. Целую всех детей, беспокоюсь же за одну тебя.

Твой бедный старик



  





КОММЕНТАРИИ:

Печатается впервые на языке оригинала по автографу - РГБ. Ф. 308. К. 1. Ед. хр. 19. Л. 45-46 об.

Первая публикация - в русском переводе: Изд. 1980. С. 141-143.



1Вот в чем вопрос (англ.). Классическая цитата из монолога Гамлета (Шекспир У. Гамлет, акт III, сц. 1 ).

2О.А. Петерсон, сын Эл.Ф. Тютчевой от первого брака, сводный брат старших дочерей Тютчева.

3П.В. Муравьева, двоюродная сестра Тютчева, жена гр. М.Н. Муравьева.

4Младший сын М.Н. и П.В. Муравьевых Леонид в 1851 г. женился первым браком на Е.Г. Гежелинской.

5А.К. Карамзина, придворная красавица, статс-дама. В первом браке за богачом П.Н. Демидовым, во втором - за Андр.Н. Карамзиным, который был младше ее несколькими годами и которого она страстно любила.

6Речь идет о доме на Б. Конюшенной улице около Мойки, принадлежавшем М.И. Пущину, брату друга Пушкина, декабриста И.И. Пущина.

7В те годы путешественники, отьезжавшие из Петербурга в Западную Европу, предпочитали плыть пароходом. Путешествие в почтовой карете было утомительным, более долгим и дорогим. Тауроген стоял на прусской границе. Н.И. Тютчев направлялся в Париж.