Б.Н. Тарасов. «Неопознанный Тютчев»

ИСТОРИОСОФИЯ Ф.И. ТЮТЧЕВА
В СОВРЕМЕННОМ КОНТЕКСТЕ

II

«Недостатки охранителей обращаются в оружие разрушителей...»
«Тайна человека» и «Письмо о цензуре в России» Ф.И. Тютчева

3

  Различным вопросам функционирования свободного слова в печати, связанного с принципиальными общественными и государственными задачами, бескорыстным делом, проникновенной сознательностью, нравственной ответственностью и вменяемостью и посвящено «Письмо...». И.С. Аксаков отмечает: «В 1857 году Тютчев написал в виде письма к князю Горчакову (ныне канцлеру) статью или записку о цензуре, которая тогда ходила в рукописных списках и, может быть, не мало содействовала более разумному и свободному взгляду на значение печатного слова в наших правительственных сферах». С 1856 г. A.M. Горчаков занимал должность министра иностранных дел, на которой сумел значительно смягчить отрицательные последствия Крымской войны и заключившего ее Парижского трактата, вывести Россию из политической изоляции и усилить ее влияние на Балканах. По словам Тютчева, при новом министре, сменившем «труса беспримерного» К.В. Нессельроде, «поистине впервые действия русской дипломатии затронули национальные струны души» и продемонстрировали «полный достоинства и твердости» тон. С конца 50-х годов поэт тесно сблизился с A.M. Горчаковым и с самых разных сторон помогал ему в его деятельности. При проведении национально ориентированной внешней политики A.M. Горчаков придавал большое значение формированию общественного мнения, что отразилось в одном из нескольких адресованных ему стихотворных посланий поэта в 1864 г.:

Вам выпало призванье роковое,
Но тот, кто призвал вас и соблюдет.
Все лучшее в России, все живое
Глядит на вас, и верит вам, и ждет.

Обманутой, обиженной России
Вы честь спасли, - и выше нет заслуг;
Днесь подвиги вам предстоят иные:
Отстойте мысль ее, спасите дух...

  Как предполагает И.С. Аксаков, стихотворение написано «по поводу грозивших Русской печати новых стеснений».

  Тютчев не случайно обращается с таким призывом к A.M. Горчакову, который семью годами ранее приглашал его возглавить новое издание, соответствующее новой политике. 27 октября/8 ноября 1857 г. дочь поэта Дарья сообщала сестре Екатерине, что князь A.M. Горчаков предложил их отцу «быть редактором газеты или нечто в этом роде. Однако папа предвидит множество препятствий на этом пути и в настоящее время составляет записку, которую Горчаков должен представить государю; в ней он показывает все трудности дела». Об идеологических, административных, организационных, цензурных, психологических, нравственных трудностях воплощения подобного проекта и ведет речь поэт в своем «Письме...», которое во второй половине ноября 1857 г. стало распространяться в Москве. 20 ноября 1857 г. М.П. Погодин записал в дневнике: «Записка Тютчева о цензуре». Вероятно, М.П. Погодин одним из первых познакомился с этой «запиской», поскольку ранее находил согласие с их автором в обсуждении сходных вопросов в похожем жанре. Поэт полностью одобрил «историко-политическое» письмо М.П. Погодина, где в тютчевских словах и интонациях обрисованы губительные последствия для государственной и общественной жизни отсутствия нормальных условий для духовной деятельности: «Ум притуплён, воля ослабела, дух упал, невежество распространилось, подлость взяла везде верх, слово закоснело, мысль остановилась, люди обмелели, страсти самые низкие выступили наружу, и жалкая посредственность, пошлость, бездарность взяла в свои руки по всем ведомствам бразды правления».

  Два «историко-политических» письма М.П. Погодин прямо адресовал «К Ф.И. Тютчеву», рассматривая проблемы заключения мира после Крымской войны. Еще летом 1855 г. он писал П.А. Вяземскому: «... с Тютчевым толковали мы много об издании политических статей для вразумления публики». Летом же 1857 г. собеседники активно обсуждали внешнеполитическую деятельность нового министра иностранных дел, которую, советуясь с Тютчевым и «вразумляя публику», осенью этого года М.П. Погодин высоко оценивал в приготовленной для "Journal du Nord" («Северной газеты») статье. Подобные факты объясняют, почему М.П. Погодин получил в числе первых список публикуемого «Письма...», которое находило отклик в обществе, а не у официальных кругов. Хотя их представитель, управляющий III Отделением А.Е. Тимашев, в своих «Замечаниях при чтении записки г. Тютчева о полуофициальном журнале, который он полагал бы полезным издавать в России с целью руководить мнениями», в целом одобрительно отнесся к мыслям автора и даже нашел ряд из них заслуживающими полного внимания. Соглашаясь с мнением поэта, что «цензура служит пределом, а не руководством», он тем не менее подчеркивает необходимость идейного руководства литературой, «ибо она теперь становится на такую дорогу, по которой мир читающий будет доведен до страшных по своим последствиям заблуждений». А.Е. Тимашев в докладе начальнику III Отделения В.А. Долгорукову отмечает также интересные детали, относящиеся к проекту А.М. Горчакова: «в бытность вашу за границей вам с кн(язем) Ал(ександром) Михайловичем) Горчаковым пришла мысль об издании официального органа, одновременно с этим в Петербурге я в разговоре с (...) вел(иким) кн(язем) Константином Николаевичем развил ту же мысль, Баранов и Карцев обрабатывают, как я узнал на днях, нечто подобное по военной газете, и наконец, г. Зотов является с таким же предложением».

  Тем не менее, если судить по московскому письму Н.И. Тютчева Эрн.Ф. Тютчевой от 6/18 декабря 1857 г., должного внимания к планам поэта было явно недостаточно: «Рукопись моего брата произвела здесь то впечатление, которое и должна была произвести. К сожалению, все это ни к чему не приводит и служит только подтверждением притчи о жемчужинах, брошенных свиньям...».

  «Письмо...» увидело свет еще при жизни автора в четвертом номере «Русского Архива» за 1873 г. После прочтения публикации поэт в письме к дочери Екатерине замечал: «Не знаю, какое впечатление произвела эта статья в Москве, здесь она вызвала лишь раздражение, ибо здесь сейчас подготавливаются законы, диаметрально противоположные тем, о которых говорится в этой записке, но, когда используешь редкую возможность высказаться, мнение оппонентов тебя не очень интересует». Тютчев подразумевает готовившийся новый закон о печати (принят 16 июня 1873 г.), вносивший дополнительные ограничения по отношению к периодическим изданиям и предоставлявший министру внутренних дел право приостанавливать те газеты и журналы, в которых неподобающим образом обсуждаются «неудобные» вопросы.

  Тем самым как бы возобновлялись «строгие установления, тяготившие печать», о которых идет речь в «Письме...». Тютчев имеет в виду ограничения цензурных уставов 1826 и 1828 гг. Согласно первому из них, прозванному за изобилие и суровость руководящих правил «чугунным», специальные комитеты в Петербурге, Москве, Вильне и Дерпте должны были осуществлять строгий регламентирующий контроль за печатными изданиями. При этом данное цензору право улавливать по своему разумению скрытую мысль автора, находить и запрещать в произведениях места, «имеющие двоякий смысл, ежели один из них противен цензурным правилам», открывало широкий простор для произвольных толкований. Действовавший до 60-х годов устав 1828 г. ограничивал цензорский субъективизм, возвращал цензуру в Главное управление по делам печати при ведомстве народного просвещения и предусматривал создание Комитета иностранной цензуры, который в 1858 г. возглавит Тютчев. Однако упрощавшие цензуру изменения вскоре стали обрастать всевозможными дополнениями и поправками и осложнялись расширением круга ведомств, получивших право просматривать и рекомендовать к изданию относившиеся к сфере их интересов книги, журнальные и газетные статьи. «Итак, - писал позднее А.В. Никитенко, - вот сколько у нас ныне цензур: общая при министерстве народного просвещения, главное управление цензуры, верховный негласный комитет, духовная цензура, военная, цензура при министерстве иностранных дел, театральная при министерстве императорского двора, газетная при почтовом департаменте, цензура при III отделении собственной его величества канцелярии и новая, педагогическая (...) еще цензура по части сочинений юридических при II отделении собственной канцелярии и цензура иностранных книг, - всего двенадцать». Число учреждений, обладавших цензурными полномочиями, постоянно увеличивалось и их получали, например, Вольно-Экономическое общество или Комиссия построения Исаакиевского собора, Кавказский комитет или Управление государственного Коннозаводства. «Строгие установления, тяготившие печать», особенно усилились в конце 40-х - первой половины 50-х годов.

  Тогда с началом европейских революций стали ожесточаться цензурные правила и 2 апреля 1848 г. был создан специальный надзорный комитет под председательством директора Императорской публичной библиотеки и члена Государственного совета Д.П. Бутурлина. Комитет, вопреки цензурному уставу 1828 г., возобновил практику поиска в разных сочинениях подспудного «тайного» смысла. Стремление везде и во всем находить «непозволительные намеки и мысли» министр народного просвещения С.С. Уваров в докладе Николаю I называл манией и вопрошал: «Какой цензор или критик может присвоить себе дар, не доставшийся в удел смертному, - дар всеведения и проницания внутрь природы человека, - дар в выражении преданности и благодарности открывать смысл совершенно тому противный?» О том, какими «дарами» обладали многие чиновники, можно судить по деятельности предшественника Тютчева на посту председателя Комитета иностранной цензуры A.A. Красовского, которого С.С. Уваров называл «цепной собакой», а коллега A.B. Никитенко характеризовал как «человека с дикими понятиями, фанатика и вместе лицемера, всю жизнь гасившего просвещение». Легко представить себе, в каком диапазоне произвола подобные люди могли истолковывать предписания бутурлинского комитета не пропускать в печать «всякие, хотя бы и косвенные, порицания действий или распоряжений правительства и установления властей, к какой бы степени сии последние ни принадлежали», «разбор и порицание существующего законодательства», «критики, как бы благонамеренны оне ни были, на иностранные книги и сочинения, запрещенные и потому не должные быть известными», «рассуждения, могущие поколебать верования читателей в непреложность церковных преданий», «могущие дать повод к ослаблению понятий о подчиненности или могущие возбуждать неприязнь и завистливое чувство одних сословий против других». Двойной смысл можно было искать и в статьях об европейских республиках и конституциях, студенческих волнениях, в исследованиях по истории народных бунтов и т.д., а также в произведениях художественной классики. В результате, например, в Главном управлении цензуры вставал вопрос о цензурировании нотных знаков (могут скрывать «злонамеренные сочинения по известному ключу»), наказывались цензоры, отличавшиеся, по словам министра народного просвещения П.А. Ширинского-Шихматова, «искреннею преданностью престолу и безукоризненной нравственностью» (профессор Петербургского университета И.И. Срезневский) или выносились порицания изданному в 1852 г. «Московскому сборнику», авторы которого (И.В. Киреевский, К.С. и А.С. Аксаковы, А.С. Хомяков) были принципиальными приверженцами православной монархии и ратовали за лечение ее «внутренних» язв в предстоянии «внешним» угрозам. «Всеведущий» и «проницательный» П.А. Ширинский-Шихматов заявлял, что «безотчетное стремление» этих авторов «к народности» может обрести крайние формы и вместо пользы принести «существенный вред», а потому отдал распоряжение обращать особое внимание «на сочинения в духе славянофилов». За единомышленниками Тютчева установили негласный полицейский надзор, что также было предусмотрено новыми предписаниями, согласно которым цензоры обязывались представлять особо опасные (политически и нравственно) сочинения в III Отделение (последнему же вменялось наблюдение за их авторами).

  В письме от 28 декабря 1850 г. Ф.Ф. Вигель признавался M.H. Загоскину, что ненавидит цензуру: «Рассказать ее действия, не поверишь. Ей бы противиться распространению дурных политических мнений; она мешается в духовные дела и науки. В исканиях апостолов в проповедях вымарывается слово братия, оно слишком пахнет коммунизмом и заменяется словом християне. Из медицинских книг изгнаны слова "remède sauverain" и "operation césarienne" («высшее лекарство» и «цезарианская операция»)...

  Тютчева, пристально следившего с середины 20-х годов за «вопросом о печати», не могли не коробить те особенности официальной, казенной, «полицейской» точки зрения, в силу которой устранялись от активного участия в общественной жизни литераторы с благородными помыслами и одухотворяющим словом. «Есть привычки ума, - заключает он в одном из писем, - под влиянием коих печать сама по себе уже является злом, и, хоть бы она и служила властям, как это делается у нас - с рвением и убеждением, - но в глазах этой власти всегда найдется нечто лучшее, чем все услуги, какие она ей может оказать: это чтобы печати не было вовсе. Содрогаешься при мысли о жестоких испытаниях, как внешних, так и внутренних, через которые должна пройти бедная Россия, прежде чем покончить с такой прискорбной точкой зрения...». Среди конкретных проявлений прискорбной предвзятости властей Тютчев мог иметь в виду и закрытие в 1832 г. журнала И.В. Киреевского «Европеец», после того как в статье издателя «Девятнадцатый век» были обнаружены некие тайные, революционные и конституционные смыслы, совершенно противоположные воплощенному замыслу автора, или журнала Н.И. Надеждина «Телескоп» в 1836 г. после публикации в нем историософских размышлений П.Я. Чаадаева в первом философическом письме. Неадекватной формой борьбы с революционным духом в сфере печати могли служить для Тютчева и действия так называемого бутурлинского комитета, созданного в 1848 г. для постоянного контроля над цензурой и направлением периодических и прочих изданий. Цензуре подвергались уже почившие писатели А.Д. Кантемир, Г.Р. Державин, Н.М. Карамзин, И.А. Крылов, запрещались сочинения Платона, Эсхила, Тацита, исключались из публичного рассмотрения целые исторические периоды. Обсуждение богословских, философских, политических вопросов становилось затруднительным, а касание злоупотреблений или проявление каких-либо знаков неудовольствия могло вменяться в преступление. Особое давление в те годы испытывали, как уже упоминалось выше, славянофилы, которых высокопоставленные чиновники называли «красными» и «коммунистами». В результате честные и преданные монархии люди лишались права голоса в общественной борьбе с диктатом недальновидной и своекорыстной бюрократии, что ослабляло государство под видом обманчивой демонстрации его силы и подготавливало, среди прочих причин, те «жестокие испытания», о которых говорит Тютчев. Ср. более позднее его высказывание в письме к M.H. Похвисневу в 1869 г.: «Не следует упускать из виду, что наступают такие времена, что Россия со дня на день может быть призвана к необычайным усилиям, - невозможным без подъема всех ее нравственных сил - и что гнет над печатью (...) нимало не содействует этому нравственному подъему».

  Когда П.А. Вяземский, получивший поручение осуществлять основное наблюдение за цензурой, обратился к А.В. Никитенко с просьбой заняться проектом ее устройства, последний в качестве первоочередных мер отметил следующее в своем дневнике от 12 февраля 1857 г.: «... освободить цензоров от разных предписаний, особенно накопившихся с 1848 года, которые по их крайней нерациональности и жестокости не могут быть исполняемы, а между тем висят над цензорами как дамоклов меч (...) уничтожить правило, обязующее цензоров сноситься с каждым ведомством, которого касается литературное произведение по своему роду или содержанию». Тот же А.В. Никитенко свидетельствует о том, какие тяготы в цензурных ведомствах приходилось переносить даже археологам: «Граф А.С. Уваров рассказывал мне на днях, как он боролся с цензурою при печатании своей книги, недавно вышедшей, "О греческих древностях, открытых в южной России". Надо было, между прочим, перевести на русский язык несколько греческих надписей. Встретилось слово: демос -народ. Цензор никак не соглашался пропустить это слово и заменил его словом: граждане. Автору стоило большого труда убедить его, что это был бы не перевод, а искажение подлинника. Еще цензор не позволял говорить о римских императорах убитых, что они убиты, и велел писать: погибли, и т.д.». Не менее показателен для «строгих установлений, тяготивших печать», и тот факт, что редактору «Современника» И.И. Панаеву приходилось дважды ставить перед Главным управлением цензуры вопрос о публикации рукописи «Севастопольских рассказов» Л.Н. Толстого и недоумевать: «Такого рода статьи должны быть кажется достоянием всех газет и журналов... ибо патриотизм - чувство, неотъемлемое ни у кого, присущее всем и не раздающееся как монополия. Если литературные журналы будут вовсе лишены права рассказывать о подвигах наших героев, быть проводниками патриотических чувств, которыми живет и движется в сию минуту вся Россия, то оставаться редактором литературного журнала будет постыдно». В период Севастопольского сражения военная цензура преуменьшала или замалчивала потери противника, вычеркивая чересчур «смелые» выражения, например, фразу «англичане ведут пиратскую войну», которую канцлер К.В. Нессельроде нашел оскорбительной и раздражающей общественное мнение. «И вот какие люди, - возмущался Тютчев подобными фактами, - управляют судьбами России во время одного из самых страшных потрясений, когда-либо возмущавших мир! Нет, право, если только не предположить, что Бог на небесах насмехается над человечеством, нельзя не предощутить близкого и неминуемого конца этой ужасной бессмыслицы, ужасной и шутовской вместе, этого заставляющего то смеяться, то скрежетать зубами противоречия между людьми и делом, между тем, что есть и что должно бы быть, - одним словом, невозможно не предощутить переворота, который, как метлой, сметет всю эту ветошь и все это бесчестие».

  Тютчев называет в «Письме о цензуре в России» сложившееся положение вещей «истинным общественным бедствием» и подчеркивает, что «нельзя чересчур долго и безусловно стеснять и угнетать умы без значительного ущерба для всего общественного организма». Он формулирует здесь на опыте господства жесткой цензуры в последекабристскую эпоху один из непреложных, но «невидимых» законов, которые в нравственном мире мысли так же действенны, как и физические в материальном мире природы. По его представлению, жизнеспособность «общественного организма» православной державы как высшей формы государственного правления основывается на воплощаемой чистоте и высоте ее религиозно-этических принципов, без чего «вещественная сила» власти «обессоливается» и обессиливается и не может, несмотря на внешнюю мощь, свободно и победно конкурировать с доводами своих серьёзных и многочисленных противников. Более того, происходит своеобразная «путаница» и нравственно не обеспеченные «стеснения» и механические запреты создают эффект «запретного плода», в результате которого низкие по своей реальной, а не декларируемой сути и ценности идеи получают не свойственные им значение и популярность. «Всякое вмешательство Власти в дело мысли, - подчеркивает Тютчев, - не разрешает, а затягивает узел, что будто бы пораженное ею ложное учение - тотчас же, под ее ударами, изменяет, так сказать, свою сущность и вместо своего специфического содержания приобретает вес, силу и достоинство угнетенной мысли». К тому же, замечает он в письме к И.С. Аксакову, под покровом ложного усердия вырастает порода «выродков человеческой мысли, которыми все более и более наполняется земля Русская, как каким-то газом, выведенным на божий свет животворной теплотой полицейского начала». Ср. сходную убежденность единомышленника Тютчева Ю.Ф. Самарина (выраженную им в предисловии ко второму тому собрания сочинений A.C. Хомякова) в двусмысленной и коварной роли внешних запретов небезупречной в нравственном отношении власти и соответственно духовной стесненности, когда «свобода принимает характер контрабанды, а общество, лишаясь естественно всех благих последствий обсуждения мнений, колеблющих убеждения и мятущих совести, добровольно подвергается всем дурным». Сам Тютчев на посту председателя Комитета иностранной цензуры стремился не лишать то или иное сочинение его специфического содержания и привносить в него достоинство угнетенной мысли. Одним из многочисленных примеров тому может служить подписанный им отчет Комитета от 21 января 1871 г., где высказывается отношение к идеям Дарвина: «Гораздо рациональнее предоставить делу критики опровергать ошибочность теории автора», нежели ставить преграды на пути ознакомления с нею, уже получившей «всемирную значимость». Общую логику Тютчева в необходимости свободного и талантливого противовеса нигилистическим тенденциям может пояснить следующий вывод M.H. Каткова: «Одних запретительных мер недостаточно для ограждения умов от несвойственных влияний; необходимо возбудить в умах положительную силу, которая противодействовала бы всему ей несродному. К сожалению, мы в этом отношении вооружены недостаточно».

  По Тютчеву, без положительной духовной силы, без живой христианской основы «умаление умственной жизни в обществе неизбежно оборачивается усилением материальных аппетитов и корыстно-эгоистических инстинктов». Поэтому «существенная задача заключается в том, чтобы Власть сама в достаточной степени удостоверилась в своих идеях, прониклась собственными убеждениями».

  Здесь Тютчев снова проводит свою излюбленную мысль о том, что материальная сила Власти без «идей», «убеждений», оживотворяющего Духа иллюзорна и временна. По его убеждению, как «духовенство без Духа есть именно та обуявшая соль, которою солить нельзя и не следует», так и Власть без глубокого нравственного сознания и примера теряет силу своего воздействия. «Я говорю не о нравственности ее представителей, - уточняет он в письме А.Д. Блудовой, - более или менее подначальных, и не о нравственности ее внешних органов, составляющих ее руки и ноги... Я говорю о самой власти во всей сокровенности ее убеждений, ее нравственного и религиозного credo, одним словом - во всей сокровенности ее совести». В противном случае, как писал независимо от Тютчева, но объективно в полном согласии с его углубленной логикой, московский митрополит Филарет, «недостатки охранителей обращаются в оружие разрушителей»: «Примечаю и долг имею поставлять во внимание себе и кому могу, что мы много согрешили перед Богом охлаждением к православному благочестию, в чем особенно вредные примеры подаются из высших и образованных сословий, ослаблении нравственных начал в жизни частной и общественной, в начальствовании, в строе, в области наук и словесности, роскоши и даже в скудости, - пристрастием к чувственным удовольствиям, расслабляющим духовные силы, - подражанием иноземному, большею частью суетному и несродному, чем повреждается характер народа и единство народного духа, - преследованием частной и личной пользы преимущественно перед общею. Умножившиеся грехи привлекают наказание, по речевому: накажет тя отступление твое (Иер. II, 19). Средства против сего: деятельное покаяние, молитвы и исправление. Недостатки охранителей обращаются в оружие разрушителей».

  Для предотвращения подобного развития событий Тютчев считал необходимым устранять властный произвол и чрезмерную опеку чиновничества, преодолевать «тупоумие» «во имя консерватизма» и открывать широкие возможности для творческого почина и личностной самодеятельности народа в рамках его органической связи с православными традициями и понятиями самодержавной монархии. По его убеждению, целям такого объединения под эгидой царя «публики» и «народа», «государства» и «общества» и должно служить «просвещенное национальное мнение» печати, которое способно выражать не корыстные интересы и узкие устремления придворно-бюрократических кругов, а «великое мнение» целой страны и о котором применительно к внешней политике он размышляет в письме к А.М. Горчакову от 21 апреля 1859 г.: «Система, которую представляете вы, всегда будет иметь врагами тех, кто является врагами печати. Как же печати не стать вашей союзницей?..»

  Тютчев призывал «не стеснять свободу прений, но, напротив, делать их настолько серьезными и открытыми, насколько позволят складывающиеся в стране обстоятельства». В его сознании свобода дискуссий не противоречила принципам идеального самодержавия, которые искажались в реальной действительности и положительная сила которых должна, с его точки зрения, найти в общественном мнении достойных и талантливых выразителей, не стесненных рутиной казенных предписаний и субъективными опасениями чиновников. С его точки зрения, только в такой свободе и при наличии таких выразителей, не отягощенных той или иной корыстью, можно успешно противостоять оппонентам, использующим эффекты «запретного плода» и нарочитой «угнетенной мысли», а также тем свойствам прессы, которые отметил А.Е. Тимашев (в 1857 г. писавший замечания на «записку» Тютчева, а в 1868 г. ставший министром внутренних дел): «Пресса по существу своему есть элемент оппозиционный. Представляющий тем более привлекательности для общества, чем форма, в которую она облекает свои протесты, смелее и резче».

  Все подобные эффекты и свойства с особой наглядностью проявились в журналистской деятельности А.И. Герцена. 21 февраля 1853 г. в литографированном обращении «Вольное русское книгопечатание в Лондоне. Братьям на Руси» он извещал «всех свободолюбивых русских» о предстоящем открытии своей типографии и намерении предоставить трибуну «свободной бесцензурной речи», а «невысказанным мыслям... затаенным стремлениям дать гласность, передать их братьям и друзьям, потерянным в немой дали русского царства». В 1855 г. А.И. Герцен приступил к изданию «Полярной звезды», в 1856 г. стали печататься сборники рукописных материалов «Голоса из России», а с июля 1857 г. начал выходить «Колокол», ставивший себе задачу практического влияния на ход общественной жизни в России и находивший наибольший отклик у читателей. В первом номере «Колокола» формулируется «триада освобождения» («слова - от цензуры», «крестьян - от помещиков», «податного сословия - от побоев»), которое, по тогдашнему убеждению А.И. Герцена, необходимо для раскрепощения крестьянской общины как «Архимедовой точки» на повороте России к «русскому социализму». С этих позиций обсуждаются в начальный период на страницах «Колокола» различные факты текущей жизни, крестьянский вопрос, содержание конкретных правительственных актов, возможные реформы и т.п. Издание Герцена, с быстро растущим тиражом, не только доставлялось различными путями в Россию (несмотря на строгий таможенный надзор, преследование лиц, хранивших и распространявших запрещенную продукцию, и т.п.), но и успешно продавалось у книготорговцев многих крупных городов Европы, а также получило постоянно расширявшуюся на первых порах обратную связь и популярность.

  По многочисленным свидетельствам современников, печатаемые А.И. Герценом в Лондоне брошюры, журналы и газеты распространялись (несмотря на запреты, а отчасти и благодаря им - по эффекту «запретного плода») в огромных количествах как в обеих столицах, так и в далеких провинциях России, как среди почтенной публики, так и в кругу гимназистов и кадетов. По словам М.А. Корфа, «всякому известно, что, при постоянном у нас существовании иностранной цензуры, нет и не было запрещенной книги, которой бы нельзя было достать; что именно в то время, когда правительство всего строже преследовало известные лондонские издания, они расходились по России в тысячах экземплярах, и их можно было найти едва ли не в каждом доме, чтобы ни сказать, в каждом кармане; что когда мы всего более озабочиваемся ограждением нашей молодежи от доктрины материализма и социализма, трудно указать студента или даже ученика старших классов гимназий, который бы не прочел какого-нибудь сочинения, где извращаются все здравые понятия об обществе или разрушаются основания всякой нравственности и религии». Действительно, еще в 1853 г. по инициативе III Отделения министры финансов, иностранных дел, народного просвещения, а также генерал-губернаторы пограничных губерний получили распоряжение принимать строгие меры для воспрепятствования ввозу в Россию герценовских изданий. Аналогичные распоряжения отдавались и в 1854-1857 гг. Тем не менее предпринимавшиеся меры не приносили рассчитываемого результата, а в числе добровольных «контрабандистов» оказывались не только польские эмигранты, но и весьма высокопоставленные лица из России. Так, И.С. Тургенев в письме к А.И. Герцену от 16 января 1857 г. сообщал, что сын бывшего шефа жандармов А.Ф. Орлова «не только все прочел, что ты написал, но даже (ceci entre nous) с месяц тому назад отвез все твои произведения к в.к. Михаилу Николаевичу». Ср. также свидетельство современника, что сенатор A.M. Княжевич, впоследствии министр финансов, после прочтения номеров «Колокола» посылал их под видом планов брату для распространения. 26 апреля 1857 г. А.И. Герцен делился с М.К. Рейхель своей радостью по поводу приобретения новых читателей из царствующего дома: «А вы знаете, что великие князья читают "Полярную звезду"? Вот, мол, тятеньку-то как пропекает...». Словно в подтверждение вышеприведенных фактов и отмечая складывавшуюся атмосферу Е.А. Штакеншнайдер 6 октября 1857 г. записывает в дневнике: «В столе у меня лежит «Колокол» Искандера, и надо его прочитать спешно и украдкой и возвратить. Искандер теперь властитель наших дум, предмет разговоров (...) «Колокол» прячут, но читают все; говорят, и государь читает. Корреспонденции получает Герцен отовсюду, из всех министерств и, говорят, даже из дворцов. Его боятся, им восхищаются». Министр иностранных дел A.M. Горчаков, адресат Тютчева, «с удивлением показывал напечатанный в «Колоколе» отчет о тайном заседании государственного совета по крестьянскому делу... «Кто же, - говорил он, - мог сообщить им так верно подробности, как не кто-нибудь из присутствующих». О нарастании ко времени составления «Письма о цензуре в России» успеха лондонских изданий Искандера, передававшихся из рук в руки, пересказывавшихся и переписывавшихся, свидетельствовали в начале 1858 г. его корреспонденты. Так, Н.А. Мельгунов замечал: «Молодежь на тебя молится, добывает твои портреты, - даже не бранит того и тех, кого ты, очевидно с умыслом, не бранишь». К.Д. Кавелин писал: «Влияние твое безмерно. Herzen est une puissance, сказал недавно кн. Долгоруковза обедом у себя. Прежние враги твои по литературе исчезли. Все думающие, пишущие, желающие добра - твои друзья и более или менее твои почитатели... Словом, в твоих руках огромная власть». Эту власть признавали представители разных идейных лагерей и общественных слоев. В «Былом и думах» А.И. Герцен писал: ««Колокол» - власть, - говорил мне в Лондоне, horribile dictu; Катков и прибавил, что он у Ростовцева лежит для справок по крестьянскому вопросу... И прежде его повторяли то же и Тургенев), и А(ксаков), и С(амарин), и К(авелин), генералы из либералов, либералы из статских советников, придворные дамы с жаждой прогресса и флигель-адъютанты с литературой...».

  Именно с герценовской «властью» связывал И.С. Аксаков предложенный на рассмотрение Тютчева горчаковский проект: «Между тем Герценская «вольная Русская печатня в Лондоне» не могла не смутить официальные сферы и заставила их серьезно призадуматься: какими бы средствами противодействовать ее влиянию? Но какими же средствами? Все запреты, все полицейские способы возбранить пропуск «Колокола» оказались бессильными. «Колокол» читался всею Россией, и обаяние единственно-свободного, впервые раздавшегося Русского слова было неотразимо. В правительственных сферах пришли наконец к мысли, что наилучшим средством вывести и общество, и себя из такого фальшивого положения было бы учреждение в самом Петербурге Русского литературного органа, такого органа, который, издаваясь при содействии, покровительстве и денежном пособии от правительства, но в то же время с приемами и развязностью почти свободной газеты, боролся бы с Герценом и направлял бы общественное мнение на истинный путь... Для редакции такого журнала предполагалось пригласить благонамеренных, благонадежных, но однако же авторитетных литераторов... Этот-то проект, сообщенный Тютчеву на предварительное рассмотрение, и послужил поводом к его письму».

  Тютчев в «Письме о цензуре в России» подчеркивает необходимость «русских изданий за границей, вне всякого контроля нашего правительства». Он придавал большое значение подобного рода «учреждениям», призванным в условиях свободной состязательности противостоять либеральной и революционной печати. Советуя М.П. Погодину, добивавшемуся публикации своих «историко-политических писем» в России, печатать их за рубежом, во избежание цензурных сокращений, Тютчев писал ему 13 октября 1857 г.: «После нескончаемых проволочек поставят вам, в непременное условие, сделать столько изменений, оговорок и уступок всякого рода, что письма ваши утратят всю свою историческую современную физиономию, и выйдет из них нечто вялое, бесхарактерное, нечто вроде полуофициальной статьи, задним числом писанной. - Сказать ли вам, чего бы я желал? Мне бы хотелось, чтобы какой-нибудь добрый или даже недобрый человек - без вашего согласия и даже без вашего ведома издал бы эти письма так, как они есть, - за границею... Такое издание имело бы свое значение, свое полное, историческое значение. - Вообще, мы до сих пор не умеем пользоваться, как бы следовало, русскими заграничными книгопечатнями, а в нынешнем положении дел это орудие необходимое. Поверьте мне, правительственные люди - не у нас только, но везде - только к тем идеям имеют уважение, которые без их разрешения, без их фирмы гуляют по белому свету... Только со Свободным словом обращаются они, как взрослый с взрослым, как равный с равным. На все же прочее смотрят они - даже самые благонамеренные и либеральные - как на ученические упражнения...» Через несколько лет адресат тютчевского письма воспользовался предложенным советом и опубликовал в Лейпциге «Письма и статьи М. Погодина о политике России в отношении славянских народов и Западной Европы». Встречая цензурные затруднения, издавал свои богословские сочинения за границей и А.С. Хомяков. Необходимость в «свободных и бесконтрольных» учреждениях русской печати за границей для правдивой, равноправной и плодотворной полемики с революционной и либеральной пропагандой усматривал и В.Ф. Одоевский, замечавший, что следует «против враждебных русских изданий употребить точно такие же и столь же разнообразные издания. Например, можно бы начать с биографий Герцена, Огарева, Петра Долгорукова, Гагарина, Юрия Голицына и проч. Такие биографии о людях, имеющих известность, но, все-таки, загадочных для иностранцев, с радостью бы создали те же самые лондонские, парижские и немецкие спекуляторы: ибо сии биографии имели бы богатый расход. Оценка сих господ, написанная ловко, забавно и без всяких личностей, уничтожила бы на половину действие их изданий на публику... Но для того, чтобы нашлись люди в России, способные и талантливые, для борьбы с людьми такими же талантливыми и ловкими, как, например, Гагарин и Герцен (ибо по заказу талант не сотворится), необходимо дать нашим ратникам доступ к оружию, другими словами, снять с враждебных нам книг безусловное запрещение и позволить писать против них». Ср. также вывод, сделанный в политическом обозрении второго номера «Русского вестника» за 1858 г.: «Вернейший способ погубить какое-нибудь начало в убеждениях людей, лучший способ подорвать его нравственную силу - взять его под официальную опеку... Правительство, не входя ни в какие унизительные и частные сделки с литераторами и журналами, может действовать гораздо успешнее и гораздо достойнее, предлагая литературе на рассмотрение и обсуждение те или другие административные, политические или финансовые вопросы и вызывая все лучшие умы в обществе содействовать ему в их разрешении». И Тютчев, и В.Ф. Одоевский, и автор политического обозрения, особо настаивают на свободно-талантливой, нравственно вменяемой (и тем самым, с их точки зрения, единственно результативной), а не ограниченной и обессиливаемой чиновничье-бюрократическими представлениями и опасениями полемике с либеральными и революционными оппонентами, имея в виду прежде всего журналистскую деятельность А.И. Герцена.

  Автор «Письма о цензуре в России» настаивает: «Мощное, умное, уверенное в своих силах направление - вот кричащее требование страны и лозунг всего нашего современного положения». Необходимость такого направления и «высшего руководства» печатью в деле истинного благоустроения России как православной монархии была для Тютчева обусловлена и тем, что пресса как, выражаясь современным языком, четвертая власть действовала исходя из собственных интересов и выгод, вступавших нередко в противоречие с интересами и нуждами страны. Деятельность на поприще печати и цензуры Тютчев воспринимал как свободное, ответственное и мудрое служение национальным интересам России, которые осознавал в контексте тысячелетней истории. Именно отсутствие такого сознания нередко удручало Тютчева, размышлявшего, как известно, позднее о правительственном кретинизме, т.е. неспособности «различать наше Я от нашего не Я», о политике «личного тщеславия», подчиняющей себе национальные интересы страны, о «жалком воспитании» правящих классов, увлекшихся «ложным направлением» подражания Западу и не понимающих, что «государство бессознательное гибнет...». «Письмо о цензуре в России» Тютчева стало своеобразной попыткой повлиять на степень сознательности государства и его служителей.