Из "Федры" Расина



Едва мы вышли из Трезенских врат,

Он сел на колесницу, окруженный

Своею, как он сам, безмолвной стражей.

Микенскою дорогой ехал он,

Отдав коням в раздумии бразды.

Сии живые, пламенные кони,

Столь гордые в обычном их пылу,

Днесь, с головой поникшей, мрачны, тихи,

Казалося, согласовались с ним.

Вдруг из морских пучин исшедший крик

Смутил кругом воздушное молчанье,

И в ту ж минуту страшный некий голос

Из-под Земли ответствует стенаньем.

В груди у всех оледенела кровь,

И дыбом стала чутких тварей грива.

Но вот, белея над равниной влажной,

Подъялся вал, как снежная гора, —

Возрос, приближился, о брег расшибся

И выкинул чудовищного зверя.

Чело его ополчено рогами,

Хребет покрыт желтистой чешуей.

Ужасный Вол, неистовый Дракон,

В бесчисленных изгибах вышел он.

Брег, зыблясь, стонет от его рыканья;

День, негодуя, светит на него;

Земля подвиглась; вал, его извергший,

Как бы объятый страхом, хлынул вспять.

Все скрылося, ища спасенья в бегстве, —

Лишь Ипполит, героя истый сын,

Лишь Ипполит, боязни недоступный,

Остановил коней, схватил копье

И, меткою направив сталь рукою,

Глубокой язвой зверя поразил.

Взревело чудо, боль копья почуя,

Беснуясь, пало под ноги коням

И, роя землю, из кровавой пасти

Их обдало и смрадом и огнем!

Страх обуял коней — они помчались,

Не слушаясь ни гласа, ни вожжей, —

Напрасно с ними борется Возница,

Они летят, багря удила пеной:

Бог некий, говорят, своим трезубцем

Их подстрекал в дымящиеся бедра…

Летят по камням, дебрям… ось трещит

И лопнула… Бесстрашный Ипполит

С изломанной, разбитой колесницы

На землю пал, опутанный вожжами, —

Прости слезам моим!.. сей вид плачевный

Бессмертных слез причиной будет мне!

Я зрел, увы! как сына твоего

Влекли, в крови, им вскормленные кони!

Он кличет их… но их пугает клик —

Бегут, летят с истерзанным Возницей.

За ним вослед стремлюся я со стражей, —

Кровь свежая стезю нам указует.

На камнях кровь… на терниях колючих

Клоки волос кровавые повисли…

Наш дикий вопль равнину оглашает!

Но наконец неистовых коней

Смирился пыл… они остановились

Вблизи тех мест, где прадедов твоих

Прах царственный в гробах почиет древних!..

Я прибежал, зову… с усильем тяжким

Он, вежды приподняв, мне подал руку:

«Всевышних власть мой век во цвете губит.

Друг, не оставь Ариции моей!

Когда ж настанет день, что мой Родитель,

Рассеяв мрак ужасной клеветы,

В невинности сыновней убедится,

О, в утешенье сетующей тени,

Да облегчит он узнице своей

Удел ее!.. Да возвратит он ей…»

При сих словах Героя жизнь угасла,

И на руках моих, его державших,

Остался труп, свирепо искаженный,

Как знаменье богов ужасной кары,

Не распознаемый и для отцовских глаз!



Другие редакции и варианты



6  [Сии живые гордые созданья,]

7  [Столь рьяные в служении его,]

   [На глас его столь рьяные всегда,]

8  Днесь с головой поникшей, мрачны[м взором]

        Автограф — РГАЛИ. Ф. 505. Оп. 1. Ед. хр. 14. Л. 3–3 об.



  





КОММЕНТАРИИ:

Автограф — РГАЛИ. Ф. 505. Оп. 1. Ед. хр. 14. Л. 3–3 об.

Первая публикация — Изд. 1900. С. 379.

Печатается по автографу. См. «Другие редакции и варианты». С. 237.

В автографе — правка 6-й и 7-й строк, касающихся образа коней. Первоначально поэт заявлял об их послушании вознице — Ипполиту («рьяные в служении», «На глас его столь рьяные всегда»), но так как эта характеристика не соответствовала дальнейшим событиям, поэт отказался от идеи «рьяного служения» хозяину, подготовив, напротив, восприятие непокорного поведения коней: в последнем варианте, записанном справа рядом со строками, кони определены как «живые», «пламенные», «гордые». Следующая строка, подвергаясь правке, также дорисовывала образ коней, усиливая контраст их вида «днесь» обычному поведению: сохранив образ «мрачны» видом, поэт добавил еще одно определение — «тихи», и таким путем дополнился окончательно образ коней: «Днесь, с головой поникшей, мрачны, тихи». Работа над образом коней в поэзии Тютчева почти не встречается, есть лишь метафорическое изображение «коня морского», тоже «рьяного», тоже с изменчивым нравом — то «ласково-ручного», то бешеного».

Первая публикация имеет как бы подзаголовок петитом и в скобках: (Из Расина. Phèdre. Acte 5, Scène 6). В первой строке — «Едва мы вышли из Троянских врат» — ошибка в чтении автографа Тютчева и оригинала. В 18-й строке — «Возрос, приблизился, о брег расшибся» (в автографе «приближился»), в 34-й — «Взревело чудо, боль копья, чуя» (Г.И. Чулков полагает, что здесь и в автографе описка, которая в изданиях исправлена: «чуя» — на «почуя»). В соответствии с принципами, принятыми в Изд. 1900 (модернизацией тютчевского синтаксиса), убраны некоторые многоточия, тире и восклицательные знаки, таким образом нарушен интонационный рисунок оригинала. В комментариях к изданию указано, что «печатается впервые».

Датируется по почерку концом 1820-х гг., к этому времени относится большинство переводов Тютчева.

Тютчев перевел монолог Терамена. В переведенном отрывке повествуется о горестной судьбе Ипполита, сына афинского царя Тезея, жена которого Федра, мачеха Ипполита, оклеветала его, заявив, что Ипполит якобы из-за преступной страсти к ней домогался ее любви; Тезей ей поверил и проклял сына. На самом деле Ипполит любил Арицию, упомянутую в переведенном отрывке.

Чулков собрал сведения о переводах «Федры» Расина в России— А.П. Сумароковым, Г.Р. Державиным, С.А. Тучковым, Г. Окуловым, И.Б. Чеславским, П.А. Катениным, полагая, что Тютчева эти переводы не удовлетворили (Чулков I. С. 327–328).