"Эти бедные селенья…"



Эти бедные селенья,

Эта скудная природа —

Край родной долготерпенья,

Край ты Русского народа!

Не поймет и не заметит

Гордый взор иноплеменный,

Что́ сквозит и тайно светит

В наготе твоей смиренной.

Удрученный ношей крестной,

Всю тебя, земля родная,

В рабском виде Царь Небесный

Исходил, благословляя.



Другие редакции и варианты



5  Не поймет и не оценит

        Список — Альбом Тютч. — Бирилевой. С. 16;

        Изд. 1868. С. 170; Изд. СПб., 1886. С. 217.


12  Обошел, благословляя

        Список — Альбом Тютч. — Бирилевой. С. 16.



  





КОММЕНТАРИИ:

Автограф неизвестен.

Списки — РГАЛИ. Ф. 505. Оп. 1. Ед. хр. 55 (1). Л. 147, с датой: «1855»; Муран. альбом (с. 109), с датой: «13 августа… дорогою 1855»; ему предшествует в альбоме стих. «Вот от моря и до моря…» с датой: «13-го августа — Рославль 1855»; РГАЛИ. Ф. 505. Оп. 1. Ед. хр. 184. Л. 54; ед. хр. 183. Л. 52 об.; Альбом Тютч. — Бирилевой (с. 16), с датой: «Рославль, 13 августа 1855». В письме Д. Ф. Тютчевой к А. И. Козловой от 15 августа 1855 г. (Мураново. Ф. 1. Оп. 1. Ед. хр. 595. Л. 1–4) имеются списки двух стих.: «Эти бедные селенья…» (под заглавием «Дорогою», взятым в скобки) и «Вот от моря и до моря…» (с датой: «13 августа»). Им предшествует описание престольного праздника в Овстуге в день Успения Пресвятой Богородицы и указания на стихи, написанные Тютчевым: «…deux poésies composées par papa pendant son voyage de Moscou à la campagne» («…два стихотворения, которые папа сочинил по пути из Москвы в деревню» — фр.).

Первая публикация — РБ. 1857. Ч. II. Кн. 6. С. 143. Затем — Изд. 1868. С. 170; Изд. СПб., 1886. С. 217; Изд. 1900. С. 216.

Печатается по первой публикации.

Первая публикация, в РБ, отличается от последующих ближайших изданий 5-й строкой: «Не поймет и не заметит», в то время как в Изд. 1868, Изд. 1883, Изд. СПб., 1886 — «Не поймет и не оценит». Но в Изд. 1899, Изд. 1900 — «Не поймет и не заметит».

В первом издании в обороте «Русского народа» первое слово с прописной буквы, также «Царь небесный» (по-видимому, опечатка во втором слове, оно также должно быть с прописной буквы); в 6-й строке слово «Что́» с ударением. Последняя строка — «Исходил, благословляя», а не «Обошел, благословляя», как в Альбоме Тютч. — Бирилевой. Оборот со словом «исходил» и в Изд. 1868, Изд. СПб., 1886, Изд. 1883, Изд. 1899, Изд. 1900. Однако ударение в слове «Что» не сохраняется в большинстве изданий, также не всегда сохраняется заглавная буква в 4-й строке, но «Царь Небесный» всегда с прописными буквами в обоих словах. В Изд. СПб., 1886 указан в конце год написания — 1855.

Стихотворение соотносится с размышлениями Тютчева о характере русского народа, высказанными в статье «Россия и революция» (1848 г.): «Россия прежде всего христианская империя: русский народ — христианин не только в силу православия своих убеждений, но еще благодаря чему-то более задушевному, чем убеждения. Он — христианин в силу той способности к самоотвержению и самопожертвованию, которая составляет как бы основу его нравственной природы» (Изд. Маркса. С. 295).

Д. Благой отметил, что некоторые строки из поэмы Сушкова «Москва» (1847) «запомнил/и/сь Тютчеву и невольно отразил/и/сь впоследствии на знаменитом его стихотворении «Эти бедные селенья…».

У Сушкова:


  Широко ты, Русь святая,

  Пораскинулась у нас!

  Не поймет тебя, родная,

  Не окинет вражий глаз!»


(Мурановский сборник. Вып. 1. Мураново, 1928. С. 70).

Н. Г. Чернышевский в «Заметках о журналах. Июнь 1857» (Совр. 1857. № 7. С. 157) после слова «вознаграждение» собирался процитировать «Эти бедные селенья…», однако цитирование осталось в рукописи, как и его слова: «Давно мы не говорили о стихах — это потому, что давно мы не встречали в наших журналах таких стихотворений, которые заслуживали бы особенного одобрения своими художественными достоинствами. Теперь мы должны указать читателям на прекрасные пьесы, помещенные г. Тютчевым во 2-й книге «Русской беседы», из которых приводим первую…» (Н. Г. Чернышевский. Полн. собр. соч.: В 15 т. М., 1948. Т. IV. Статьи и рецензии 1856–1857. С. 964). Т. Г. Шевченко переписал текст стихотворения в свой «Дневник» и отметил, что «с наслаждением прочитал» его во 2-м номере РБ (Запись от 26 октября 1857 г.) (Т. Г. Шевченко. Автобиография. Дневник. Киев, 1988. С. 197). Параллель между тютчевскими образами и поэзией Шевченко конца 1850-х гг. прослежена в книге В. Н. Касаткиной «Поэтическое мировоззрение Ф. И. Тютчева» (Саратов, 1969. С. 110–111). Там же подробно рассмотрен вопрос: «Эти бедные селенья…» Ф. И. Тютчева в сознании современников» (с. 108–121).

Высоко оценил стихотворение редактор Совр. И. И. Панаев. Он писал 28 июня 1857 г. В. П. Боткину: «Это выучивается наизусть всеми… Все от этого в восторге — и в самом деле это забирает за сердце» (Тургенев и круг «Современника». Неизданные материалы. М.; Л., 1930. С. 424). И тогда же И. С. Тургеневу: «Не правда ли, это вещь, глубоко захватывающая за сердце? Каков изломанный старичок? Вот такие стихотворения печатать приятно. Тютчев обещал дать несколько стихотворений в «Современник» (цит. по: ЛН. М., 1964. Т. 73. Кн. 2. С. 121).

В РВ (1868. Т. 77. № 9. С. 362–364) был отклик «П. Щ.» (П. Щебальского) на стихотворение в связи с анализом эволюции миросозерцания Тютчева. Автор замечает поворот поэта от «лирического периода» своей поэзии и «сферы идеалов» к идее, «которая поразила его своим величием», — панславизму, который связывается им и с влиянием В. Ганки на Тютчева. Процитировав полностью послание поэта к чешскому деятелю, рецензент перешел к рассмотрению стих. «Эти бедные селенья…»: «Самое возвышенное, самое благородное, самое богатое будущностию, самое славное и полезное для России из всех политических соображений становится отныне источником вдохновений Тютчева: возвращение к самобытной жизни миллионов попранных наших братий и участие России в этом столько же политическом, сколько и христианском, подвиге — вот идея, на высоту которой он поднялся, вступив в область реальности. Он не перестает служить идеалу, но более прежнего всматривается в действительность; скорби обыденной жизни не ускользают от его внимания, но он приурочивает их к идеальным стремлениям своего духа. Вот что вырывается у него из души, когда, выехав из пышного города, вагон мчал его мимо печальных деревень его родины (полностью цитирует стихотворение по Изд. 1868 с прописными буквами в выражениях «Русского народа!», «Царь Небесный». — В. К.). Мне кажется, что самые отчаянные реалисты не скажут, что в приведенном стихотворении русская деревня идеализирована, а если в грустном обращении к ней г. Тютчева нет раздражения, а, напротив, слышится бездна любви, то неужели это недостаток?»

Полемически отозвался об идейном смысле стихотворения А. К. Толстой, признававшийся в письме М. М. Стасюлевичу от 19 февраля 1869 г.: «Если б Вы знали, какой я плохой хозяин! Ничего не понимаю, а вижу, что все идет плохо. Это сознание внушило мне следующий ответ на известное стихотворение Тютчева:


  Эти бедные селенья,

  Эта скудная природа!


Вот мой ответ:


  Одарив весьма обильно

  Нашу землю, Царь Небесный

  Быть богатою и сильной

  Повелел ей повсеместно.

  Но чтоб падали селенья,

  Чтобы нивы пустовали —

  Нам на то благословенье

  Царь Небесный дал едва ли!

  Мы беспечны, мы ленивы,

  Все у нас из рук валится,

  И к тому ж мы терпеливы —

  Этим нечего хвалиться!»


(Толстой А. К. Собр. соч.: В 4-х т. М., 1964. Т. 4. С. 266).

Сходная реакция была на стихотворение у А. Н. Майкова, написавшего пародию «Эти пьяные селенья…» 1881 г. (см.: Радуга. Альманах Пушкинского Дома. П., 1922. С. 271). А. А. Фет, дружески-восторженно относившийся к Тютчеву, тем не менее сдержанно отозвался о стихотворении, не считая его актуальным: «Прелестного стихотворения г. Тютчева


  Эти бедные селенья,

  Эта скудная природа…

нельзя назвать современным. Оно точно так же было бы современным за две тысячи лет, как, вероятно, и будет еще на неопределенное время» (Фет. С. 82).


Но И. С. Тургенев сочувственно понял идейно-нравственную направленность стихотворения: к рассказу «Живые мощи», над которым писатель работал в начале 1870-х гг., он взял эпиграф из тютчевского стихотворения — «Край родной долготерпенья, край ты русского народа!». В рассказе немало реминисценций из стихотворения. У Тургенева получалось в рассказе: долготерпение не составляет сущности народного характера, ведь Лукерья вынуждена терпеть по необходимости, а не по внутреннему призванию. Но в этой способности она проявляет необыкновенную душевную силу, не падает духом, не черствеет сердцем, ее внутренняя жизнь активна, отнюдь не ленива, она даже готова быть заступницей народа. Общий вывод Тургенева: если народ так «долго терпелив», «помогать такому народу, когда его постигает несчастие, — «священный долг каждого из нас» (Тургенев. Т. 4. С. 604).

И. С. Аксаков (Биогр. С. 71, 137–138, 275–276) неоднократно обращался к стихотворению; он процитировал его полностью, выделив вторую строфу, увидев в ней антитезу западничеству и выражение тютчевского христианства. Развивая мысль об идейных заблуждениях («мистификации»), касающихся истории Европы и «конституционных заклинаний» как якобы надежного средства смирить Революцию, биограф противопоставил этому суждению тоже тютчевский тезис: «Только Русская мысль, поставленная вне революционной среды, в состоянии судить здраво о совершающихся событиях» (там же. С. 135); дальше он процитировал: «Не поймет и не заметит…» (всю строфу. — Ред.), полагая, что комментарием к этому стихотворению и ему подобным служат слова поэта-публициста о России как державе христианской.

Еще раз Аксаков заговорил об этом стихотворении в связи с крестьянской реформой 1861 г.; он сказал о двух стих. — «Эти бедные селенья…» и «Над этой темною толпой…»: «Первое было написано еще в 1857 году, следовательно в самом начале толков и прений, волновавших тогда всю Россию, и служит как бы ответом на слышавшиеся со всех сторон опасения, что уничтожение крепостного права только раздражит в народе его дикие инстинкты и побудит его к мести». Далее он развивает мысль о том, что в этих «небольших пиесах» сказалась заветная вера поэта в христианскую стихию Русского народного духа, что «главным историческим фактором, главным мирным решителем и свершителем всего дела должен явиться и явится самый дух народа…» (Биогр. С. 275–276).

Ф. М. Достоевский трижды процитировал тютчевское стихотворение в своих сочинениях. Писатель выделил мысль об угнетенном положении народа, его «крестной ноше»: «Вот потому-то, что народ русский сам был угнетен и перенес многовековую крестную ношу, — потому-то он и не забыл своего «Православного дела» и страдающих братьев своих, и поднялся духом и сердцем, с совершенной готовностью помочь всячески угнетенным» (Достоевский. Т. 23. С. 104). Мысль писателя о нравственном пробуждении, нравственной активизации народа не адекватна тютчевской, но стих. «Эти бедные селенья…» должно было подтверждать идею писателя о жертвенных настроениях русского народа, «чувстве добровольного долга… заступиться за слабого…» (там же. С. 103). Вторая идея тютчевского стихотворения, которая заставила Достоевского процитировать его в 1880 г. в речи о Пушкине, — о благословенности русского народа: «Пусть наша земля нищая, но эту нищую землю «в рабском виде исходил, благословляя» Христос» (там же. Т. 26. С. 148). Писатель поддержал мысль об особой миссии русского народа, связав ее с русским Православием. В романе «Братья Карамазовы» третья строфа стихотворения включена в «Легенду о Великом инквизиторе», рассказанную Иваном Карамазовым. Слова поэта:


  Удрученный ношей крестной,

  Всю тебя, земля родная,

  В рабском виде Царь Небесный

  Исходил, благословляя…


оказались символом той философской этической системы суждений, которая противостояла отрицанию свободы для людей, силы свободных убеждений и власти данных Христом нравственных заветов. Достоевский заставил Ивана Карамазова и Великого инквизитора отрицать идеальный пафос тютчевского стихотворения. Согласно Ивану Карамазову (но не Достоевскому), правы не Тютчев и его единомышленники, верящие в то, что народ способен по своей воле, свободно идти к высокой, идеальной, по Тютчеву, цели, а инквизитор, подавляющий народ мечом, авторитетом и ложью.

Отчетливое осуждение тютчевской концепции народа, выраженной в стихотворении, прозвучало в статьях М. А. Протопопова («Женское творчество», 1891, особенно ругательный отзыв) и Н. Г. Аммона (Несколько мыслей о поэзии Тютчева // Журнал Министерства народного просвещения. 1899, июнь. С. 446–470). Аммон упрекает поэта за идеализм в отношении к народу. Поэт витает в облаках, пишет Аммон, и закрывает глаза на трезвую, неприкрашенную и печальную правду жизни, заменяет правду гипотезами. Поэт провозглашает особую миссию русского народа, якобы благословенного, и забывает насущные нужды народа. Тютчев обозревает мировую арену с высоты орлиного полета, а своя домашняя жизнь остается в тени. Аммон скептически смотрит на тютчевскую веру в русский народ, соглашаясь с А. К. Толстым, который смеется над демократами. Для Аммона народ темен и невежествен, поэтому нельзя приписывать ему высшее сознание и надеяться на его какую-либо особенную роль в русской и мировой истории, нужно просто удовлетворить его реальные нужды. Народу, конечно, нужна свобода, но в меру, и эту меру очень важно соблюдать.

В последние десятилетия XIX в. стих. «Эти бедные селенья…» обычно рассматривалось одновременно с другим — «Над этой темною толпой…» (см. коммент. С. 433).

Л. Н. Толстой ввел стих. «Эти бедные селенья…» в «Круг чтения», «6 октября. Недельное чтение. Живые мощи». Толстой воспроизвел и эпиграф «Край родной долготерпенья — / Край ты русского народа!..» (Толстой Л. Н. Круг чтения. М., 1991. Т. II. С. 85).

Н. Овсянников («Московские ведомости». 1899. № 212. 4 авг., с. 4), считая поэта славянофилом, цитировал вторую строфу стих. («Не поймет и не заметит…»), связывая все стихотворение с публицистическими сочинениями Тютчева, усматривая в них объяснение христианской позиции, исходной и в его поэзии: «Слова Тютчева о христианстве в Русском народе служат комментарием к позднейшим стихам его о «родном крае долготерпенья» <…> Вообще славянофильские убеждения Тютчева, выработанные им в его долгой, одинокой заграничной жизни, отражаются в большей части его стихотворений».

В. Буренин («Новое время». 1899. № 8524. 19 ноября. С. 2) вспомнил стихотворение и полностью привел его, исказив 6-ю строку («Чуждый взор иноплеменный»), он отметил «трогательное изображение скорбной «смиренной наготы» русской земли». Буренин считал Тютчева просвещенным либералом и демократом, в патриотических стихах которого слышен «голос пророка-созерцателя».

В. С. Соловьев (Соловьев. Поэзия. С. 480), указывая на сложность и многоцветность отношений поэта к России, отмечал: «Было в них даже некоторое отчуждение, с другой стороны — благоговение к религиозному характеру народа: «всю тебя, земля родная, — в рабском виде Царь Небесный — исходил благословляя», — бывали в них, наконец, минутные увлечения самым обыкновенным шовинизмом». Священник Иоанн Филевский (Религиозно-философские воззрения Ф. И. Тютчева. Набросок к 100-летию его рождения / Мирный труд. Повременное научно-литерат. и обществ. издание. Харьков. 1904. № 4. С. 86–95) пишет: «В глубинах христианской религиозности Тютчев полагает разгадку таинственной психологии народной души, народно-жизненных, высококультурных идеалов. Народ русский — это духовное олицетворение святости Христовой, смирения и страданий. Его «Эти бедные селенья…» (цитирует полностью. — Ред.). Как умилительна и бессмертна эта тема и этот идеал христианской религиозности нашего великого народа в путях и опытах всечеловеческой радости и всеобщего успокоения».

Неодобрительно отозвался об идейно-эмоциональном содержании стихотворения А. М. Горький в «Заметках о мещанстве» (1905). Когда власть безнаказанно насиловала народ, русская литература, писал он, «смотрела на это преступление против жизни ее родины и лирически вздыхала: «Край родной долготерпенья, Край ты русского народа!». (М. Горький. Собр. соч. В 30-ти т. М., 1953. Т. 23. С. 347). Д. С. Мережковский (Мережковский. С. 101), усматривая какие-то инфернальные связи в личности Тютчева, заявлял: «Люди стыдливо скрывают тайну своего зачатия и рождения: так славянофилы скрывают ненависть к Западу, из которой они родились. Тютчев обнажил этот стыд, и, если нагота оказалась чудовищной, то вина не его, а русского стиля, «русского духа». Этот «стыд», обращенный к России, Мережковский усмотрел в последних строках стих. «Эти бедные селенья…»; благословение России Христом воспринимается как проклятие остальных народов и потому русский стиль и русский дух обвиняются им в гордыне.

Р. Ф. Брандт (Материалы. С. 57) о стих. «Эти бедные селенья…»: «Дивно-поэтическое выражение твердой веры в великую силу как будто жалкого в своей смиренности русского народа. Оговорки, коими обставил похвалу этому стихотворению граф Петр Ив<анович> Капнист (в сноске Брандт указал: Сочинения гр. П. И. Капниста. Т. II. С. 348 и 349. — Ред.), находивший, что в нем «обнаружились очень рельефно» и «недостатки» Тютчева и что в конечной строфе замечается «туманность внешней формы» — мне представляются неосновательными. Вариант ко II строфе, уничтожающий рифму «Не поймет и не оценит» (Брандт говорит об Изд. 1868 и Изд. СПб., 1886.— Ред.), не выигрывает и по смыслу; «не заметит» — усиливает выражение».

Вяч. Иванов на протяжении 1904–1916 гг. обращался в статьях к стихотворению Тютчева, стараясь уяснить глубины его смысла: «Большое искусство — искусство мифотворческое. Из символа вырастет искони существовавший в возможности миф, это образное раскрытие имманентной истины духовного самоутверждения народного и вселенского. Разве христианская душа нашего народа, проникновенно и мифически названного богоносцем, не узнает себя в мифотворческих стихах Тютчева? —


  Удрученный ношей крестной,

  Всю тебя, земля родная,

  В рабском виде Царь небесный

  Исходил, благословляя…»


(Поэт и чернь / Иванов В. Родное и вселенское. М., 1994. С. 142).


В 1915 г. он писал: «Истинно русское мироощущение всецело зиждется на предварении в сердце тайны всеобщего воскресения. Поэтому чисто славянофильскую «установку» взгляда на Русь выразил Тютчев словами, к ней обращенными:


  Не поймет и не заметит

  Гордый взор иноплеменный,

  Что́ сквозит и тайно светит

  В наготе твоей смиренной.


Вот это сквозящее и тайно светящее и есть святая Русь, и, кто любит ее, кто взыскует, необходимо будет любить и то, через что она, сквозя, светится и светит, кроме греха, не дающего ей светиться и светить.

Полюбит он ее и в ее «скудной природе», и «бедных селениях», и в ее женственно-благоухающей нежности, и в ее мужественной царственности, — не в одних только духовных лучах ее, но и в ее сиротливой тоске и материнской ласке. Полюбит он всю ее самобытность, все ее своеобразие и загадочную, несравненную единственность; ибо так хочет любовь, знающая и утверждающая в любимом его единственность, и такова тайна любви, что в единственном и через единственное открывается для нее всеобщее и вселенское» (Живое предание / там же. С. 349).

К 1916 г. относится его отзыв: «Удрученный ношей крестной… (цитирует всю строфу. — Ред.). «Эти слова Тютчева особенно помнил Достоевский. Эпическому славянофильству они должны были звучать глуше. Но в них вздохнула вся тоскующая о Невидимом Граде трагическая Русь. Трагический тип русской души объемлет всех из народа нашего, взыскующих Града. Этот безмолвствующий, почти молчальнический священный трагизм из века в век многострадально питается глубочайшим чувством несоизмеримости между терпеливо переносимым земным и пламенно чаемым небесным на преображенной земле. Отсюда особенный внутренний опыт смерти и воскресения в народе нашем, какого не знают более счастливые в своем внешнем бытии народы, торжественнее и соборнее справляющие праздник Рождества Христова, чем тот день, когда на востоке из переполненного неземным, несказанным веселием сердца вырываются слова: «Друг друга обымем» (Два лада русской души / там же. С. 376). Мнение С. Л. Франка развертывается в этом же русле: «<…> Связь между красотой увядания, страдания, бедности во внешней природе и христианским религиозным чувством ясно выражена у Тютчева (полностью приводит стихотворение. — Ред.). То, что «сквозит и тайно светит» в смиренной наготе русской природы, есть, конечно, все то же высшее начало, символом которого является возвышенно-стыдливая улыбка страдания. Это начало объемлет собою и картину увядающей природы, и отдельную измученную человеческую душу, и национальный характер русского народа; и это начало для Тютчева тождественно с христианством» (Франк. С. 28–29).

И. А. Ильин, осмысливая национально-патриотическое чувство в работе «Россия в русской поэзии» (Одинокий художник. Статьи. Речи. Лекции. М., 1993. С. 169–171), сопоставляет «земную Россию, отведенный нам Богом сад» и Россию духовную: за земной Россией «сокрыта, в ней таится, в ней живет — невнешнее, внутреннее, сокровенное, духовное начало; иное значение, иная красота, иной глас. Для этого — вечного и священного, Божьего — внешняя Россия есть как бы риза, через которую сияет эта духовная субстанция. Вот так, как это выражено у Тютчева… (полностью приводит стих. «Эти бедные селенья…». — Ред.). За Россией земной — живет, созерцает, поет, молится и творит Россия духовная; и эта духовная Россия, о жизни которой мы знаем всего только, увы, за одну тысячу лет, но которая жила и две тысячи лет тому назад, она-то и есть глубже всего наше материнское лоно; наша детская колыбель; вскормившая нас духовная и незримая природа; наше духовное, отеческое гнездо; наше духовное национальное жилище; наш, взращенный нами, перед лицом Божиим, духовный сад. Это главное, непреходящее богатство наше, которым для нас насыщена наша природа и которое оформило и осмыслило наш быт. И когда мы произносим это простое и в то же время необъятное слово «Россия» — и чувствуем, что мы назвали что-то самое главное в нашей жизни и в нашей личной судьбе, то мы твердо знаем, что мы разумеем не просто природу, или территорию, или быт, или хозяйство, или государство, — но русский дух, выросший во всем этом, созданный этим и создавший все это в муках, в долготерпении, в кровавой борьбе и в непрестанном молитвенном напряжении». Ильин предложил наиболее глубокое, проникновенное осмысление знаменитого тютчевского стихотворения (В. К., А. М.).