"Как неожиданно и ярко…"



Как неожиданно и ярко,

На влажной неба синеве,

Воздушная воздвиглась арка

В своем минутном торжестве!

Один конец в леса вонзила,

Другим за облака ушла —

Она полнеба обхватила

И в высоте изнемогла.

О, в этом радужном виденье

Какая нега для очей!

Оно дано нам на мгновенье,

Лови его — лови скорей!

Смотри — оно уж побледнело,

Еще минута, две — и что ж?

Ушло, как то уйдет всецело,

Чем ты и дышишь и живешь.



Другие редакции и варианты



2  По влажной неба синеве,

        газ. «День». 1865. 25 сентября. № 33. С. 780;

        Изд. 1868. С. 219; Изд. СПб., 1886. С. 277.


9-16Строфа отсутствует

        Автограф — ИРЛИ. Р. III. Оп. 2. № 1084.



  





КОММЕНТАРИИ:

Автографы (2) — ИРЛИ. Р. 3. Оп. 2. № 1084; РГАЛИ. Ф. 505. Оп. 1. Ед. хр. 38. Л. 2–2 об.

Списки — Муран. альбом (с. 127); Альбом Тютч. — Бирилевой (с. 13).

Первая публикация — газ. «День». 1865, 25 сентября. № 33. С. 780. Вошло в Изд. 1868. С. 219; Изд. СПб., 1886. С. 277; Изд. 1900. С. 283.

Печатается по автографу РГАЛИ.

В автографе ИРЛИ (без 2-й строфы) помета рукой Эрн. Ф. Тютчевой: «Рославль. 5-го августа». Автограф РГАЛИ написан карандашом.

Изд. 1868, Изд. 1900 указывают время и место создания стихотворения: «Рославль 5 августа 1865 г.». Изд. СПб., 1886 ограничивается обозначением года: «1865». Вместо «На влажной» (2-я строка) газ. «День», Изд. 1868, Изд. СПб., 1886 печатают «По влажной». Варьируется синтаксическое оформление текста.

Датируется 5 августа 1865 г.

Л. Н. Толстой пометил это стихотворение буквой «Т.!!!» (Тютчев!!!) и подчеркнул строку «И в высоте изнемогла». И. С. Аксаков, отмечая ту же строку, восклицает: «Изнемогла! Выражение не только глубоко верное, но и смелое. Едва ли не впервые употреблено оно в нашей литературе в таком именно смысле. А между тем нельзя лучше выразить этот внешний процесс постепенного таяния, ослабления, исчезновения радуги» (Биогр. С. 96). Здесь, отметил он, «не только внешняя верность образа, но и вся полнота внутреннего ощущения» (там же. С. 95). Через несколько страниц Аксаков вновь возвращается к меткому тютческому образу. Если бы читатель с тонким художественным вкусом в первый раз обратился к русской поэзии, рассуждает он, то даже не зная имен лириков, «невольно бы остановился» на «Осени первоначальной» с ее «тонким волосом паутины», или «Весенних водах», или на «Радуге, изнемогшей в небе», — «он по одному этому выражению, по одной этой мелкой, по-видимому, черте опознал бы тотчас настоящего художника и сказал бы вместе с Хомяковым: «чистейшая поэзия — вот где». Такого рода художественной красоты, простоты и правды нельзя достигнуть ни умом, ни восторженностью духа, ни опытом, ни искусством: здесь уже явное, так сказать, голое поэтическое откровение, непосредственное творчество таланта» (там же. С. 100).

Первая строфа стихотворения для В. С. Соловьева послужила доказательством следующих размышлений о красоте и природе: «Из астральной бесконечности переходя в тесные пределы нашей земной атмосферы, мы встречаемся здесь с прекрасными явлениями, изображающими в различной степени просветление материи или воплощение в ней идеального начала. В этом смысле имеют самостоятельную красоту облака, озаренные утренним или вечерним солнцем, с их различными оттенками и сочетаньями цветов, северное сияние и т. д. Полнее и определеннее ту же идею (взаимного проникновения небесного света и земной стихии) представляет радуга, в которой темное и бесформенное вещество водяных паров превращается на миг в яркое и полноцветное откровение воплощенного света и просветленной материи» (Соловьев. Красота. С. 47).

Р. Ф. Брандт полагал, что «пьеса, очевидно, изображает мимолетность наших восторгов и увлечений» (Материалы. С. 72).

Д. С. Мережковскому стихотворение позволило высказать мысль, что «жизнь личности — только обольщение мысли, обман чувств, мимолетное видение, подобное радуге» (Мережковский. С. 92) (Ю. Р., А. М., А. Ш.).