А. Ф. ТЮТЧЕВОЙ

Июль 1844 г. Париж



Paris. Ce juillet 1844

  Ma bonne et chère Anna. J’ai reçu il y a quelques jours ta lettre qui, je le t’avoue, m’a fait jusque autant de peine que de plaisir. Tu voilà donc bien malheureuse, bien désespérée d’être dans ce même Institut où tu désirais entrer avec tant d’ardeur, où tu es entrée avec tant de jubilations1. Souviens-toi, je t’en prie, des instances, des supplications, des persécutions que tu m’as fait subir pour me décider à te retirer de Weimar et à te réunir à tes sœurs. Et maintenant tu serais toute disposée à recommencer toute cette même agitation en sens inverse. Ne prends pas ce que je te dis ici pour un reproche, ma bonne amie, il n’est pas dans ma nature d’être un juge sévère des inconséquences d’autrui. Le souvenir de mes propres inconséquences suffirait pour me rendre indulgent, et d’ailleurs tu sais, si je suis naturellement disposé à l’indulgence envers toi. Si donc je te rappelle tes contradictions, c’est pour venir en aide à ta raison et la mettre à même d’apprécier plus sainement ta situation actuelle, tu dois comprendre, ma bonne Anna, en faisant un retour sur le passé, qu’il peut y avoir tout autant d’exagération dans le désir que tu as maintenant de quitter l’Institut qu’il y en avait il y a quelques mois dans ton impatience à y entrer. Au reste, tranquillise-toi. Je ne prétends assurément pas prolonger indéfinitivement ton séjour à l’Institut, l’âge où tu es, devrait déjà te rassurer à cet égard — dans quelques semaines nous serons de retour à Munich et je verrai alors ce qu’il y aura à faire.

  Nous sommes plus que jamais dans l’intention d’aller cette année en Russie, et je n’hésiterais pas à t’amener avec nous, si je pensais que nous y allions pour y rester. Mais comme il est plus que probable que tel n’est pas le cas et que nous reviendrons en Allemagne au printemps prochain2, tu comprends, ma bonne amie, que je ne pourrai pas t’associer à tous ces voyages sans interrompre toute la coulée de tes études, sans te faire perdre un temps bien précieux à ton âge. Voilà pourquoi je préférerais que tu ailles passer cet hiver auprès de ta tante Clotilde à Weimar, supposé qu’elle soit disposée à se charger de toi. Je m’en vais lui écrire à ce sujet, et sitôt que j’aurai sa réponse, je te la ferai savoir. De ton côté, tu pourrais, bien aussi dans tes lettres que tu lui écris, lui parler de ton désir de retourner auprès d’elle et faire un appel à l’amitié et à la tendresse qu’elle a pour toi. Tu comprends que je ne te propose cette idée que comme un simple projet et qui pour se réaliser a besoin avant tout du consentement de ta tante. Tu dois bien te garder par conséquent d’y compter comme sur une chose parfaitement certaine. D’autre part, il est possible que tu viennes à changer de sentiment à l’égard de l’Institut et que le chagrin que tu aurais à te séparer de tes sœurs, te fasse faire de nouvelles réflexions.

  Quant à moi, s’il arrivait que nous nous décidions dans le courant de cet hiver à nous fixer pour quelques années en Russie, je ne manquerai pas de vous faire chercher ou de venir vous chercher moi-même au printemps prochain.

  Voilà, ma bonne Anna, quelles sont mes intentions pour le moment, et toi qui aimes tant à échaffauder des projets pour l’avenir, tu trouveras, je n’en doute pas, dans le peu que je t’ai dit là de quoi bâtir plus d’un château en Espagne. Tâche de faire en sorte que tu sois plus contente du moment présent et que les autres le soient aussi de toi. Utilise bien ton temps et parle-moi avec quelque détail de tes occupations. J’espère vous revoir bientôt et je n’ai pas besoin de te dire quel plaisir j’aurai à vous embrasser. Quand tu verras tes oncles, dis-leur mille amitiés de ma part. Je ne leur écris pas d’abord parce que je suis excessivement paresseux et puis aussi parce que j’ignore lequel d’entre eux est en ce moment à Munic.

  Adieu, ma chère enfant. Je t’embrasse mille fois et du fond du cœur, toi et tes sœurs. Que Dieu vous garde!

Перевод

Париж. Июль 1844

  Моя добрая, милая Анна, я получил несколько дней тому назад твое письмо, которое, признаться, почти столько же огорчило меня, сколько доставило удовольствия. Итак, ты чувствуешь себя несчастной, ты в отчаянии от того, что находишься в том самом институте, куда так страстно стремилась, куда вступила с таким восторгом1. Вспомни, пожалуйста, те настояния, те мольбы, коими ты неотступно преследовала меня, чтобы заставить взять тебя из Веймара и устроить вместе с сестрами. А теперь ты, кажется, вполне готова начать сызнова всю эту кутерьму, но только в обратном направлении. Не принимай того, что я говорю тебе здесь, за упрек, моя славная Анна; не в моем характере быть строгим судьей чужой непоследовательности. Напоминания о моей собственной было бы достаточно, чтобы склонить меня к снисходительности, а ты знаешь сама, как я от природы расположен быть снисходительным к тебе; так что, если я упоминаю о твоей непоследовательности, это для того, чтобы помочь твоему рассудку здраво оценить твое настоящее положение. Бросив взгляд на прошлое, ты должна понять, моя добрая Анна, что твое теперешнее желание покинуть институт может быть столь же преувеличено, как было несколько месяцев тому назад твое нетерпение поступить туда. Впрочем, успокойся. Я, конечно, не намереваюсь продлить твое пребывание в институте на неопределенно долгое время; самый твой возраст должен бы успокоить тебя на этот счет. Через несколько недель мы вернемся в Мюнхен, и тогда я посмотрю, что делать.

  Мы совершенно определенно намерены ехать в этом году в Россию, и я бы не колеблясь взял тебя с собой, если бы думал, что мы останемся там навсегда; но ведь более чем вероятно, что этого не случится и что мы вернемся в Германию будущей весною2. Поэтому ты понимаешь, мой добрый друг, что я не могу брать тебя во все эти путешествия, не прерывая хода твоих занятий и не заставив тебя потерять времени, столь драгоценного в твои годы. Вот почему я предпочел бы, чтобы ты провела будущую зиму у твоей тетушки Клотильды в Веймаре, если она согласится взять тебя к себе. Я напишу ей об этом и, как только получу от нее ответ, сообщу тебе. Со своей стороны ты тоже могла бы в письме сказать ей о своем желании вернуться к ней, взывая к любви и нежности, кои она питает к тебе. Ты понимаешь, что я даю тебе эту мысль лишь в виде проекта и для осуществления его нужно предварительно согласие твоей тетушки. Следственно, не стоит рассчитывать на это как на дело безусловно верное. С другой стороны, возможно, что твое отношение к институту переменится и что огорчение от предстоящей разлуки с сестрами заставит тебя вновь обдумать положение.

  Что касается меня, то если случится, что будущей зимой мы решим основаться на несколько лет в России, я не премину послать за вами или же сам приеду взять вас будущей весною.

  Вот, моя добрая Анна, каковы мои намерения в настоящее время. Ты ведь так любишь строить планы на будущее. В том немногом, что я сказал тебе здесь, ты, несомненно, найдешь достаточно материала для возведения не одного воздушного замка. Постарайся устроить так, чтобы быть более довольной настоящим и чтобы другие, в свою очередь, были довольны тобою. Проводи время с пользой и пиши мне более подробно о своих занятиях. Надеюсь вскоре увидеться с вами, и нет надобности говорить, какое удовольствие мне доставит обнять вас. Когда увидишь твоих дядей, передай им от меня самый сердечный привет. Не пишу никому из них, во-первых, потому, что чрезвычайно ленив, а во-вторых, потому что не знаю, который из них в настоящую минуту в Мюнхене.

  Прости, мое милое дитя, обнимаю тысячу раз от всего сердца тебя и твоих сестер. Храни вас Бог!



  





КОММЕНТАРИИ:

Печатается впервые на языке оригинала по автографу — РГАЛИ. Ф. 10. Оп. 2. Д. 37. Л. 13–14.

Первая публикация в русском переводе — Изд. 1980. С. 67–69.

Тютчев с женой и младшими детьми Дмитрием и Марией прибыл в Париж 3/15 мая 1844 г. Они посетили могилу отца Эрнестины Федоровны К. Г. Пфеффеля на кладбище Пер-Лашез. В Париже Тютчев встречался с А. И. Тургеневым, историком И. Шницлером, итальянским астрономом Д. Плана, баденским посланником в Париже Ф. Андлавом, посещал салоны С. П. Свечиной и историка герцога Пауля Вюртембергского; присутствовал на заседаниях палаты депутатов, на лекциях в Сорбонне; побывал в Парижской опере. В конце июля Тютчевы покинули Париж и отправились в Виши, где Эрн. Ф. Тютчева проходила лечение. В Виши Тютчев познакомился с французским историком и государственным деятелем Л. А. Тьером. В Мюнхен Тютчевы вернулись 18/30 августа 1844 г.



1О своем внутреннем состоянии во время жизни в Веймаре у Мальтицев А. Ф. Тютчева впоследствии вспоминала в дневнике:

«Когда я была ребенком, я обещала быть гораздо умнее, чем вышло на самом деле. Моя мысль всегда напряженно трудилась, читала я с большим энтузиазмом. Когда я вспоминаю, что я испытывала, читая “Эгмонта”, “Геца фон Берлихингена”, “Фиеско…”, “Орлеанскую деву”, сказки Гофмана, длинные рыцарские романы, историю Французской революции и поэмы Лафонтена, мне кажется, это была не я. Теперь мне уже никогда не обрести того восторженного упоения моего первого чтения. Тогда мне было двенадцать лет, а теперь двадцать один год. Но я сделалась старше на десять лет, благодаря преждевременному чтению. Чувства созрели, когда мысль была еще не развита. Теперь же тот непосредственный жар души остыл. Я навсегда останусь неполноценной из-за своего нелепого воспитания. В двенадцать лет я была маленькой безбожницей и рассуждала о Боге так, как девочки моего возраста говорили о куклах, — с полным пренебрежением. В то время мне хотелось покончить с собой, и я помню, как однажды с этой целью взяла с буфета нож, после того как убедилась, что шнур от шторы меня не выдержит. На этом мои попытки самоубийства прекратились. В это же время я страстно исписывала многочисленные страницы, сочиняя историю о тринадцатилетнем пианисте, а после чтения одного романа Лафонтена у меня началась лихорадка с бредом. Тогда было решено, что мне следует остудить голову институтским режимом» (РГАЛИ. Ф. 505. Оп. 1. Ед. хр. 212. Л. 104 об. — 105 об. Перевод с фр.).

Дневниковые записи Анны Федоровны объясняют, почему она чувствовала себя несчастной и в Мюнхенском институте, несмотря на то, что рядом были ее сестры Дарья и Екатерина:

«Я была очень изумлена, оказавшись со всей своей гениальностью и великолепными идеями о свободе и человеческом достоинстве на институтской скамье, рядом с ученицами, механически зубрящими грамматику и названия столиц Европы; я то и дело подвергалась наказаниям, когда отказывалась поступать, как они. Поначалу я пыталась распространять свои идеи и вызывать протест среди учениц, но меня так отчитали, что впредь я предпочла молчать. Я испытывала сильное сомнение в Святом Духе, Страшном суде и вечных муках, но я остерегалась говорить об этом из опасения плохих отметок и из презрения к заурядным умам. Мои соученицы считали меня антихристом и ненавидели всем сердцем. Я была родом из Веймара, который они почитали центром ересей» (там же. Л. 105 об. — 106).

Со временем Анна освоилась в институте и впоследствии отмечала достоинства даваемого там воспитания:

«Однако со временем здоровый и правильный режим института помог мне, мой маленький мозг успокоился, я стала ходить в нашу часовню утром и вечером и молилась Деве Марии и всем святым так же усердно, как и все. Я даже стала немного католичкой и молилась о прекращении раскола. Я стала испытывать большое поклонение перед Девой Марией из Людвигскирхе напротив нашего института, я приносила ей венки из цветов и букеты, которые воровала на клумбе.

Я тогда не вникала слишком серьезно в религию, но я обрела навык к молитве и обращению к Богу, чувство Его вездесущности, которое так приближает нас к Нему. Это лучшее основание в душе для религии. Следовало бы всех детей окружить этой атмосферой наивной веры, сделать для них Бога, так сказать, ощутимым, приучить их всегда чувствовать Его рядом, присутствующим во всех их помыслах, желаниях, горестях и радостях, чтобы позже, когда рассудок их будет во власти сомнения, сердце по неодолимой привычке влекло бы их к Богу. Никогда я ничего не пожелала, не попросив у Бога, и часто замечаю за собой, что начинаю молиться даже перед самым незначительным событием. Это осталось у меня от института» (там же. Л. 106–106 об.).

2Тютчев решил предпринять поездку в Россию, чтобы вернуться на службу и, возможно, получить место русского посланника в Европе, поэтому он полагал свое пребывание в России временным.