Е. Ф. ТЮТЧЕВОЙ

22 сентября 1871 г. Петербург



Pétersbourg. Ce 22 sept<em>bre

  Par suite de la communication qui t’aura été faite par Anna de ma dernière lettre, je t’envoie maintenant, ma bonne et chère Kitty, celle que je viens de recevoir de Jean à propos des bruits qui m’étaient parvenus au sujet de Mamajeff et de sa gestion1. La lettre de Jean, comme tu verras, est des plus rassurantes. Or, comme je ne demande qu’à être rassuré et que, d’ailleurs, j’ai une grande sympathie pour le dit personnage, j’accepte de confiance tous les témoignages en sa faveur et désire qu’il ne soit plus question de toute cette affaire, ni de près, ni de loin.

  Encore un détail d’affaire, et j’ai fini. Anna t’a-t-elle remis la procuration que j’ai envoyée à l’adresse de Miloutine, et cela suffit-il pour se faire délivrer le document réclamé? Dès qu’il sera obtenu, je vous prierai, ma fille chérie, de l’envoyer sans retard à Ovstoug.

  Hier, ma fille, j’ai beaucoup et tendrement parlé de vous avec Победоносцев2 qui te porte dans son cœur et qui se plaint de ton silence. Il se proposait de t’écrire. Je le vois assez souvent, ainsi que sa femme qui est très gentille et intelligente. — Ici, d’ailleurs, la société ne bat que d’une aile et la saison fait de même. C’est un interrègne dans tous les sens. Il est incroyable, combien la Russie, quand le Souverain est en voyage, ressemble à une antichambre de domestiques dont le maître s’en est allé… Dans le vide, que laisse cette Auguste absence, il n’y a d’ordinaire que beaucoup de pluie et quelques commérages.

  En fait de politique étrang<ère>, dont si peu de personnes se préoccupent ici, le fait le plus saillant est en ce moment le mouvement catholique en Allemagne3 qui agite et passionne beaucoup, mais qui n’aboutira pas ou qui n’aboutira qu’à augmenter le désaccord et la confusion. Il y a ainsi dans le monde deux ou trois questions qui finiront par avorter, faute du concours obligé que nous aurions pu et dû leur prêter et que nous leur retirons, par suite de notre inertie morale et intellectuelle, de notre torpeur vraiment méprisable. Or il serait curieux de savoir, quel sera le compte qui, dans un avenir peut-être assez prochain, nous sera demandé de toutes ces défaillances, de tous ces avortements occasionnés par nous? — Certes, la parabole de l’esclave infidèle, allant enfouir son denier, semble avoir été faite tout exprès pour nous4.

  Bonjour, ma fille chérie. Quelles nouvelles de Daria, et où est-elle? Dieu v<ou>s garde.

Перевод

Петербург. 22 сентября

  В продолжение моего последнего письма, которое дойдет до тебя через Анну, посылаю тебе теперь, моя славная и милая Китти, письмо, только что полученное мною от Вани и касающееся докатившихся до меня толков о Мамаеве и его управлении1. Оно, как ты увидишь, самое успокоительное. А поскольку я только и жду, чтобы меня успокоили, и к тому же весьма расположен к вышеназванной личности, то принимаю на веру все свидетельства в его пользу и не хочу больше ничего об этом слышать, категорически.

  Еще один деловой момент, и довольно. Передала ли тебе Анна доверенность, адресованную мною Милютину, и достаточно ли ее, чтобы вызволить требуемый документ? Как только он будет получен, прошу тебя, моя милая дочь, немедля послать его в Овстуг.

  Вчера, дочь моя, я имел долгий и теплый разговор о тебе с Победоносцевым2, который тебя любит и жалуется на твое молчание. Он обещался тебе написать. Я довольно часто с ним вижусь, так же как с его чрезвычайно милой и умной женой. — Впрочем, здешнее общество в оцепенении, и природа тоже. Это междуцарствие во всех смыслах. Невероятно, до чего Россия, когда ее государь в отъезде, напоминает лакейскую дома, покинутого хозяином… В пустоте, образованной высочайшим отсутствием, обычно нет ничего, кроме затяжных дождей и ничтожных сплетен.

  В иностранной же политике, почти никого здесь не занимающей, наиболее заметное сейчас явление — католическое движение в Германии3, которое сильно будоражит и волнует, но если к чему и приведет, то лишь к еще большему раздору и беспорядку. Так есть в мире еще два или три начинания, обреченные на провал из-за отсутствия необходимой поддержки, которую мы могли бы и должны были бы им оказать и которой мы их лишаем по причине нашей нравственной и умственной инертности, нашего поистине омерзительного окостенения. А любопытно было бы знать, какого отчета от нас потребуют, и может быть очень скоро, за все эти неудачи, за все эти провалы, в коих мы повинны? — Да, притча о нерадивом рабе, зарывшем свой талант, словно бы для нас писана4.

  Прощай, моя милая дочь. Есть ли новости от Дарьи, и где она? Господь с вами.



  





КОММЕНТАРИИ:

Печатается впервые полностью по автографу — РГАЛИ. Ф. 505. Оп. 1. Ед. хр. 74. Л. 103–104 об.

Первая публикация (без последнего абзаца, ошибочно замененного отрывком из письма Тютчева к Е. Ф. Тютчевой от 7 сентября 1871 г.) — ЛН-1. С. 478–479.



1Речь идет о переписке Ф. И. Тютчева с сыном Иваном Федоровичем по поводу чьих-то доносов на управляющего их брянскими имениями Н. А. Мамаева.

2К. П. Победоносцев, государственный деятель, с 1860 г. профессор гражданского права Московского университета, с 1868 г. сенатор, с 1872 г. член Государственного совета. Был знаком с Е. Ф. Тютчевой и переписывался с ней.

36/18 июля 1870 г. решением Ватиканского собора был провозглашен догмат о непогрешимости папы. В сентябре 1871 г. в Мюнхене собрался конгресс представителей католической оппозиции, на котором был заявлен протест против этого догмата и была образована независимая от Ватикана церковная организация. Таким образом совершилось отделение «старокатоликов» от римско-католической церкви.

4Мф. 25, 14–30.