Эрн. Ф. ТЮТЧЕВОЙ

1/13 октября 1842 г. Мюнхен



Ce jeudi. 13 octobre

  Il me semble, ma chère chatte, que tu te passes merveilleusement bien de moi — c’est bon à savoir.

  J’ai consulté la Guérout qui te fait dire que ni la poire, ni même le raisin ne sont des acides. Cela n’empêche pas, le raisin au moins, d’être passablement aigre.

  Hier à une soirée chez Pallavicini je n’ai pas manqué d’entamer tes volontés à la veille Dettlingen.

  C’est avant-hier que la jeune Princesse a fait son entrée. J’y ai assisté de la fenêtre du Bouvreuil1. C’était un magnifique coup d’œil que celui de la Ludwigstrasse qui dans toute sa prolongation était pavée de têtes d’hommes, tellement pressées qu’elles en paraissaient immobiles, et puis, lorsqu’à l’approche de la voiture de la Princesse elles se sont mises en branle, il y a eu quelque chose de si fort et de si impétueux dans le mouvement d’oscillation imprimé à la foule, qu’on ne pouvait pas le regarder sans en avoir un peu de vertige. Je n’avais jamais rien vu de pareil.

  Sais-tu, ma chatte, que je suis dans l’heureuse possibilité de te faire cadeau de tout le galon de mes deux uniformes de cour. Il se trouve ainsi que l’ami Sévérine s’est donné la peine de me l’expliquer, qu’en quittant le service, on gardait bien la clef et le titre de chambellan, mais qu’on perdait l’uniforme. Ainsi me voilà dégalonné et au lieu de cette magnifique caparaçon dont tu m’as vu revêtu jusqu’à présent me voilà obligé de me contenter d’un uniforme comme celui que tu as pu voir, l’hiver dernier, au Prince Gallitzine. C’est pour le coup que tu peux à bon droit me qualifier de pauvre chambellan2.

  Cette métamorphose à opérer a fait que je me serai abstenu et m’abstiendrai de paraître aux fêtes, ne fût-ce que pour m’épargner les questions que le changement de costume ne manquerait pas de m’attirer.

  La Krüdener est encore ici. J’ai revu la Chérémétieff qui est certainement la meilleure créature, que l’on puisse voir. Si parfaitement vraie, si profondément affectueuse, que j’ai été presque attendri de l’analogie que cette nature offrait avec la tienne.

  La Casimire donne aujourd’hui une soirée en leur honneur. Je lui ai fait tes compliments et j’ai été chargé, comme tu penses bien, de te dire de sa part mille tendresses, — mille amitiés, — enfin — enfin.

  Si dans une précédente lettre l’écriture était celle d’un cochon, quel est l’animal, à qui tu attribueras celle de cette lettre-ci?..

  Quant au logement, on me promet qu’il me sera livré le 16. Sinon je m’adresserai bien acharnement à la police. Cependant sache qu’en ton absence, si même les choses se faisaient, elles se faisaient mal. Ne perds point cette vérité de vue.

  Bonjour.

T. T.

Перевод

Четверг. 13 октября

  Сдается мне, дорогая моя кисанька, что ты превосходно обходишься без меня. — Приму это к сведению.

  Я справлялся у Геру; она велит передать тебе, что ни груша, ни даже виноград не содержат кислот. Это не мешает — по крайней мере винограду — быть изрядно кислым. Вчера, на вечере у Паллавичини, я не преминул изложить старой Деттлинген твои пожелания.

  Третьего дня состоялся въезд молодой принцессы. Я смотрел из окна Снегиря1. Людвигштрассе представляла собой великолепное зрелище, на всем своем протяжении она казалась вымощенной человеческими головами, столь тесно прижатыми одна к другой, что они казались неподвижными, а затем, когда по мере приближения экипажа принцессы они приходили в движение — в мерцательном движении толпы было нечто столь мощное и бурное, что его нельзя было наблюдать без некоторого головокружения. Я никогда не видел ничего подобного.

  Знаешь ли, кисанька, я имею теперь возможность подарить тебе весь галун с двух моих придворных мундиров. Оказывается, — как соблаговолил разъяснить мне наш друг Северин, — покидая службу, сохраняешь право на ключ и на звание камергера, но теряешь право на мундир. Вот я и лишен галунов. И вместо великолепного панциря, в котором ты видела меня доселе, — я вынужден довольствоваться мундиром, какой ты могла видеть прошлой зимой на князе Голицыне. Уж теперь-то ты в полном праве называть меня бедным камергером2.

  Из-за этой метаморфозы я воздерживаюсь и буду воздерживаться от участия в празднествах, — хотя бы для того только, чтобы избавить себя от вопросов, которые неминуемо вызовет эта смена мундиров.

  Крюденерша все еще здесь. Я опять виделся с Шереметевой; это, несомненно, одна из прекраснейших личностей, какие только могут быть; она так правдива, так глубоко сердечна, что я почти расчувствовался, видя сходство ее характера с твоим. Казимира устраивает сегодня вечер в их честь. Я передал ей от тебя поклон и получил поручение, как ты можешь догадаться, передать тебе от ее имени самый нежный, самый сердечный привет и еще, и еще…

  Если в одном из предыдущих писем мой почерк был свинским, какому же животному припишешь ты почерк этого письма?..

  Что до квартиры — то мне обещают сдать ее 16-го. В противном случае я непременно обращусь к полиции. Впрочем, знай, что в твое отсутствие если что и делалось, то делалось плохо. Не упускай из виду эту истину. — Прощай!

Ф. Т.



  





КОММЕНТАРИИ:

Печатается впервые на языке оригинала по автографу — РГБ. Ф. 308. К. 1. Ед. хр. 17. Л. 17–18.

Первая публикация в русском переводе — Изд. 1980. С. 50–51.

Год написания устанавливается по содержанию — 13 октября приходилось на четверг в 1842 г.



1Тютчев наблюдал въезд юной кронпринцессы Баварской Марии в Мюнхен из окна квартиры Э. Межана, находившейся во втором верхнем этаже дома № 4 на Людвигштрассе (см.: Полонский. С. 89).

210 ноября 1839 г. Тютчев получил четырехмесячный отпуск и после него не вернулся на службу. 30 июня/12 июля 1841 г. «за долговременным неприбытием из отпуска предписано не считать его более в ведомстве Министерства иностранных дел» (Формулярный список Ф. И. Тютчева. 1872 г. РГИА. Ф. 776. Оп. 11. Д. 115. Л. 12–12 об.). Об этом вице-канцлер гр. К. В. Нессельроде доносил министру двора кн. П. М. Волконскому:

  «Милостивый государь князь Петр Михайлович,

  Состоящие во вверенном мне министерстве коллежский советник Тютчев и коллежский асессор Богаевский уволены были в ноябре 1839 года в отпуск на четыре месяца с позволением оставаться им во время сего отпуска в чужих краях.

  А как они доныне не возвратились в Россию и местопребывание их Министерству иностранных дел неизвестно, то сделано мною распоряжение о несчитании их более в ведомстве сего министерства.

  О чем поставляю долгом моим уведомить вашу светлость по состоянию коллежского советника Тютчева в звании камергера, а коллежского асессора Богаевского в звании камер-юнкера двора его императорского величества.

  Имею честь быть с совершенным почтением и преданностью

  вашей светлости покорнейшим слугою

граф Нессельроде.

  Июля 3 дня

  1841

  Его светлости князю П. М. Волконскому»

  (там же. Ф. 472. Оп. 3. Д. 99. Дело о поступлении камергеров и камер-юнкеров на службу, увольнении от оной, зачислении в прежние звания и о смерти их. Л. 28. Писарской рукой, подпись — автограф).

  Вследствие этого донесения Тютчев был исключен из придворных списков и лишен звания камергера. Об этом Волконский извещал обер-гофмаршала кн. Н. В. Долгорукова:

  «МИД

  Канцелярия

  Отделение 1

  6 июля 1841

  № 2497

  Об исключении из придворных

  списков гг. Тютчева и Богаевского

  Г. вице-канцлер Нессельрод уведомил меня, что состоявшие во вверенном ему министерстве в звании камергера коллежский советник Тютчев и в звании камер-юнкера коллежский асессор Богаевский, быв уволены в 1839 году в отпуск на четыре месяца, с дозволением оставаться в продолжение этого времени в чужих краях, доныне в Россию не возвратились и о месте пребывания их неизвестно, почему он сделал распоряжение о несчитании их по ведомству Министерства иностранных дел.

  Вследствие сего прошу ваше сиятельство приказать означенных чиновников Тютчева и Богаевского исключить из придворных списков на основании высочайшего указа 3 апреля 1809 года.

  Подписал министр императорского двора князь Волконский» (там же. Л. 28–28 об. Писарской рукой, заверенная копия).